Чтение онлайн

Добрела и набиралась сил Баядерка не по дням, а прямо-таки по часам. Стройная, на тонких, выточенных ногах, голова гордо запрокинута, глаза с кровинкой, ноздри раздуты, уши навострены, стоит и копытом зем­лю роет. Хороша!

Майор не налюбуется, не нарадуется красавицей. Да, признаться, и мне тоже радостно: выходил-таки голубку. Она, правда, меня своей любовью не особенно бало­вала. Сколько ни старался я сладости ей на ладони су­нуть или добрым словом к себе расположить, не тут-то было: одного майора знала она, его одного лаской ода­ривала.

Вскоре Петр Михайлович верхом на ней стал выезжать. Охотник большой был до верховой езды. Сперва Баядерка противилась, на дыбы подымалась, рвалась, прыгала из стороны в сторону, а потом разошлась, разгулялась. А носилась-то как! Не лошадь — молния! Не один раз ездил майор к кавалеристам, устраивал там скачки. Кто только не пытался обогнать Баядерку! Не выходило. Прильнет майор к ее шее — только искры из-под копыт летят да ветер в ушах свищет. Где уж тут угнаться?

К себе Баядерка на шаг никого не подпускала, меня и то с трудом. Так и норовит, бывало, за плечо ухва­тить. А не дай, не допусти, из рук вырвется — хвост тру­бой, и поди догони ветра в поле. Ловишь, ловишь ее, какими только словами не величаешь: и милая, и сердеч­ная, и окаянная, — она и ухом не ведет. Бежит от тебя и все. В руки не дается. А стоит майору ее окликнуть, враз идет на зов. Куда и прыть денется. Боялась и лю­била майора. Каждое его слово понимала.

В общем, выходили мы чудо-лошадку. Два года она прожила с нами, в боевом походе на запад двигалась. Много раз хотело начальство постарше нашего майора отобрать ее у нас, но Петр Михайлович тоже характер­ный был, не уступал.

А потом... потом убило нашего майора. Вел он нас в атаку, и скосила его клятая пуля. Бросились к нему, а он... Не дышит. Слез мужских немало растерли мы по щекам. Больно уж сердечный человек был, и храб­ростью его судьба не обидела.

Вырыли мы на опушке леса могилку. Гроб сделали. И тут я вспомнил про Баядерку. Кинулся к ней в укры­тие. Она на месте не стоит, цепь рвет. Увидела меня и как заржет! Ну будто ее режут. Я отвязал повод. Ее словно ветром из конюшни выдуло. И — к лесу. Солда­ты расступились, дали ей дорогу. Подбежала она к свое­му мертвому хозяину и застыла на месте, какая-то чу­жая, незнакомая. Многие потом говорили, да я и сам, правда, видел, что у Баядерки слезы были в глазах.

Схоронили мы командира у большого дуба. Насыпа­ли холмик и поодиночке, хмурые, убитые горем, разо­шлись. А Баядерка все стояла... Мы не беспокоили ее. В сумерках уже я подошел к ней и потянул за повод. Первый раз она покорно побрела за мной. Ночью к воде и сену она не прикоснулась, на другой день — то же са­мое. Давал ей овса, сахару — ничего не брала. Совсем перестала есть и пить. На глазах таяла. За неделю от нашей красавицы Баядерки осталась одна тень. А потом ее у нас забрали совсем и передали в обоз какого-то тылового полка.

Вот, казалось бы, и весь сказ. Да нет. Уже перед кон­цом войны я вдруг опять повстречал Баядерку. Иду однажды по одной из улиц приморского города, смотрю: какой-то солдат бочку воды на кляче везет, едва-едва плетется. Всматриваюсь: она, как есть она. Задрожал весь от радости и слез, кричу:

— Баядерка!

Лошадь встрепенулась, настороженно уставила на меня глаза.

— Неужто не узнаешь, Баядерка!

Радость мелькнула в ее глазах. Подхожу. Лошадь уткнулась в мое плечо. Вынул я кусок сахару — был как раз у меня, — протянул его Баядерке. Ждал минуту, две. Не взяла Баядерка сахар, не захотела. Видно, на­всегда осталась верной своему Петру Михайловичу Воротынову. Ему одному...

Усатый человек смолк. Ребята тоже молчали. Нико­му из них уже не хотелось продолжать давешний спор.

КОЛДУН

Случилось это, когда я был еще юнцом. Как-то летом уехал я отдыхать к деду Федору, прославлен­ному на Черном море бригадиру рыболовецкой артели. С дедом я был знаком не первый год. с ним мы не раз охотились в горах, дневали и ночевали на рыбалке, вме­сте переживали свои рыбацкие неудачи, вместе радова­лись, когда улов был хорош, — бывало, что налавлива­ли почти полную лодку ставриды.

Приехал я к деду вечером, а рано утром мы уже были на берегу моря. Широко расставив ноги, дед дол­го молча смотрел с берега вдаль. А потом мрачно сказал:

— Колдун в море сидит.

Я ничего не понял, а по лицу деда — оно почернело и нахмурилось — догадался: тут что-то неладно.

Молча стал я готовить лодку, уложил снасти, завел мотор.

Дед закурил, хмуро бросил в мою сторону:

— Напрасно, хлопче, усердствуешь — рыбы не будет. Месяц наша бригада бьется, а рыбы и на понюшку табаку нет. Бывало, ставриду тоннами брали, а теперь что ни день, то хуже улов. В чем причина? И сам не пойму. Поворачивай-ка лучше до дому. Будем пироги с малиной есть.

— Снасть-то какую я привез! Хоть акулу лови — вы­держит, —похвастал я.

— «Акулу»! — передразнил дед. — Тут кефальки плохонькой нет, а тебе акулу подавай.

— Вчера не было, а сегодня, может, появится, — настаивал я. — Сердце чует. Авось что-нибудь попадет­ся. Едемте...

Обветренные губы деда дрогнули в насмешливой улыбке:

— Эх, ты, авоська!.. Слушай-ка лучше, что старшие говорят.

— Рыбаки и охотники, люди сказывают, одним ми­ром мазаны: их только слушай — сорок коробов тебе наговорят,— попробовал было пошутить я, но дед оби­делся:

— Тебе, конечно, не охотнику, виднее. Поезжай, гляди, кита поймаешь, — и зашагал от берега, сутуля спину.

Одному мне не очень-то хотелось выходить в море, но и отступать было уже поздно. И я решил во что бы то ни стало, вопреки предсказаниям деда Федора, возвра­титься с уловом. Не может того быть, чтобы в море, да еще в Черном, не было ставриды. Смешно! Будет рыба!

Я отчалил от берега. Воздух был нежен и чист. Лод­ка легко и быстро скользила по застывшей глади воды, далеко разносился стук мотора. Отплыв километров пять, я остановился, разложил снасти. Огорчение, навеянное дедом, как-то внезапно исчезло. Я верил в удачу. Прав­да, вокруг, куда только мог достать глаз, не было видно ни одной лодки, а обычно, когда идет рыба, любителей-рыболовов хоть пруд пруди.

— Ну, это мы еще посмотрим, — самоуверенно ска­зал я.

Запустил самолов в море, леска тотчас вздрогнула, чиркнула по воде и натянулась. Затаив дыхание, я бы­стро стал сбрасывать леску в лодку и вскоре вытащил большую красавицу ставриду.

— Вот она вам, рыба! — во весь голос загорланил я, радуясь и торжествуя.

Но на этом все и кончилось. Будто кто заколдовал: шли минуты, часы — рыбы больше не было. Я менял место, отплывал в глубь моря. Все напрасно — ни кле­ва, ни лова.

 «Рано обрадовался», — подумал я.

Солнце выкатилось на середину неба. Я успел пере­менить десятки мест, избороздил километров двадцать и вынужден был с горечью признать правоту деда Федо­ра. Ко всему еще в баке кончался бензин.

Добирался я к берегу уже на веслах, усталый, го­лодный и злой. Пойманную утром ставриду нацепил на крючок самолова с металлическим тросиком на конце и бросил подальше в море. Вначале она где-то далеко, в глубине, живо металась на привязи, затем замерла, ослабила леску.