Чтение онлайн

Березина! Березина! Мне никогда не забыть твоих суровых примет.

За холмами солнце

Дни то мчатся, обгоняя друг друга, то тянутся томительно медленно. Окопы немцев — в трехстах мет­рах. Опасность подстерегает на каждом шагу. Ходим в разведку, недосчитываемся товарищей. Для острастки постреливаем по вражеским окопам. Нам отвечают тем же. В свободное время валяемся на нарах, отсыпаемся за недосып и в запас; иногда режемся в карты, в луч­шем случае — слушаем рассказы комиссара. Словом, жизнь как жизнь, если тебя еще не убило! Убило! Какое нелепое слово! Его выдумали люди. Люди, сколько в вас добра и сколько желчи! О, если б я мог убить в вас зло — я бы счел счастьем прожитую жизнь. Я много пе­редумал и выстрадал; сегодня один час жизни равен десяти в любые другие времена, месяц — году, год — сто­летию; никогда еще не развивались события так стре­мительно: судьбы людей, всей планеты нередко в мгно­вение ока решает пустая случайность. Раньше зерну, которое в добрую пору пахарь бросает в землю, требо­валось, чтобы взойти и созреть, чуть ли не год; сегодня для этого дается один миг. Люблю вас, люди, но зачем же вы сами так безжалостно укоротили и сжали свое время. Вам бы жить. Жить!..

...Разведку преследовали неудачи: едва отбились и ушли от погони в тылу, как в трех километрах от своей обороны снова наткнулись на засаду немцев. Прорвать­ся с ходу не удалось. Врага словно кто-то заранее пре­дупредил: он неотступно шел по пятам. Пришлось за­лечь на крохотном участке и занять круговую оборону.

Оборона... Голый, вылизанный морозным ветром склон балки и часть неглубокого оврага. Мы были как на ладони, и расстреливали нас почти в упор. Земля вздрагивала, звенела от осколков. Рядом с Наташей врезалось в землю что-то горячее, зашипев в снегу; она увидела, как осколком сразило солдата. Бросилась на помощь. Но волна нового взрыва, как щепку, отброси­ла ее, обдала комьями мерзлой глины и снега. И опять

оглушительный удар, и опять... Испытывая боль в ушиб­ленной коленке и локте, Наташа прильнула к земле, уткнув лицо в ладони; затряслась вдруг как в лихорад­ке. Кто-то надрывно и прерывисто стонал. Отчетливо, остро этот стон врезался в уши. И опять взрывы. Вой снарядов, свист пуль. Ледяная неумолкающая дробь пулемета. Она не знала, чей — наш или немецкий. Пы­талась различить и перестала вообще что-либо понимать. «Ну чей же?» — мучительно думала она, чувствуя, что сейчас сойдет с ума. И опять душу полоснул резкий, болезненный стон. Тело точно скованное. Она боялась двинуть мускулом затекшей от неудобного лежания но­ги: стоит ей пошевелиться, как все будет кончено. «Жить, жить, жить...» — стучало в висках. Что-то жесткое сда­вило горло. Надо же, надо было рваться, спешить, бро­сить дом, институт... Никто не вынуждал! Возможно было ждать, ждать, ждать... Сейчас бы она не допусти­ла такой неумной спешки. Ни за что не рискнула бы! Какая страшная глупость — риск. Лучше мыть полы, чистить улицы, выгребать мусорные ямы, лишь бы не здесь. Лишь бы не здесь... Уйти... Жить... И опять от­четливо и дробно стучит пулемет. Стона вдруг не стало. Чиркая, с шипеньем вгрызаются в мерзлый грунт пули. Потом снова глухая, страшная тишина. Кто-то из раз­ведчиков толкнул Наташу в плечо, ласково шепнул: «Обойдется, паря. Пронесет». У Наташи перед глазами все перевернулось. Вообразила она невероятное: ее бе­рут в плен, перед нею немец. Как от раскаленного же­леза, отдернулась вся назад. И опять воздух расколол взрыв. «А-а-а...» — оборвался чей-то голос. Наташу обожгло сильной спертой волной воздуха, и что-то горя­чее засверлило висок. На снег упали две капли крови. Все кончено. Красное пятно расползалось. Еще секун­да — и наступит покой. Черная, безбрежная ночь надви­галась на нее. Обезумев от страха, Наташа закричала не своим голосом: «Спаси-и-и-те!..» Вскочила и пусти­лась наутек. Кто-то гнался за ней, большой и черный. Хлестнула под ноги пулеметная дробь. Она на мгнове­ние замерла и опять, заломив руки, побежала...

— Ложись! — крикнул я и, преградив дорогу, силой придавил Наташу к земле. — Вы с ума сошли?!

Глазами, полными ужаса, она глядела на меня. Хо­лодный, промерзлый суглинок жег ей щеку. Она ничего не понимала, пальцами притронулась к кровоточащей ранке на виске, поднесла руку близко к глазам и запла­кала.

Оказавшийся подле нас старший лейтенант Зубов презрительно бросил:

— Бабье! Какого черта мечетесь? Не щадите себя, так не наводите огонь на других... И еще воет! Будь это не здесь, я бы те... — Зубов сам дрожал от страха, весь зеленый, с белыми как мел губами. Но он хитрец: умеет, как улитка, вовремя уйти в себя. Перехватив мой злой взгляд, он запнулся и сказал уже без раздра­жения в голосе:

— Ничего... Крепитесь, военфельдшер. На войне, брат, и не такое бывает.

Рядом землю взрыло несколько пуль, чуть подальше грохнулась мина. Зубов поспешно отполз в сторону, укрылся в воронке.

Как всегда, и на этот раз нас выручили пехотинцы. Они атаковали немцев, и наш отряд к заходу солнца оказался в жарко натопленном штабном блиндаже. Здесь я впервые и познакомился ближе с Наташей. Раньше встречался с нею мельком, раза три пытался разговаривать, но мою приветливость она, видно, истол­ковала превратно, и я решил, что у этой едва оперив­шейся девчонки под гимнастеркой бьется пустенькое, самодовольное сердце.

Вместительный блиндаж, куда мы попали, принад­лежал штабу пехотного полка. Но освоили его развед­чики незамедлительно. Расположились, как у себя дома. «Хозяева передовой» выдали нам по сто граммов, накор­мили сытным горячим ужином. И будто того, что мгно­вение назад пережито, не было. Жизнь покатилась обыч­ным чередом – разговоры, шутки, подначивания. Один растянулся на нарах, другой старательно чистил ору­жие, третий, сняв сапоги, сушил портянки, с удоволь­ствием грея настуженные ноги у железной печки. Сча­стливее на земле не было людей. Захаров, собрав группу земляков, перечитывал письмо от жены, которое он так и не успел перед разведкой прочесть, сетовал:

— В колхозе нет крепкой мужчинской руки, порядка мало. Дети да бабы! Попробуй, паря, такую ораву про­кормить, как мы...

Забравшись в дальний угол блиндажа, я курил,

наблюдая за Наташей. Примостилась она около печки, повернувшись ко всем спиной. Едва вспыхивал смех или затевался среди солдат тихий, подозрительный разговор, как она вздрагивала и краснела: не о ней ли? Шутки, которыми сыпали солдаты, она принимала, по-видимому, на свой счет, и от обиды ей не хотелось жить.

Жалкая, растерянная, она олицетворяла сейчас для меня все чудесное и милое, что я только мог предста­вить себе о женщине ее двадцати двух лет. У Наташи — светло-русые густые волосы, стянутые в узел на затылке, чистый лоб, с чуть приметной горбинкой прелестный нос, нежные губы и красивый, мягко округленный под­бородок. Но поражают в Наташе ее голубые глаза. В них недосягаемая глубь. Лучатся они мягким светом.

Пережила она сегодня страшное. Боль и горечь, ра­зочарование и тоска, крушение самого сокровенного — веры в самое себя — огнем жгли грудь. На глаза навер­тывались слезы, и она быстро, стараясь, чтобы никто не заметил, смахивала их. После того, что произошло с ней, после того, как она, гордая и недоступная, оказа­лась беспомощной при первом столкновении с суровой действительностью, между нею и людьми, с которыми она жила, встала непреодолимая стена, она, вопреки своему представлению и желанию, очутилась в одиноче­стве. Подтверждением тому было хотя бы то, что все предоставили ее самой себе.

И тут Наташа вздрогнула: выйдя из-за перегородки, из другой половины блиндажа, около нее остановился Зубов. Весело спросил:

— Наташа, неужто грустите? Пустое. Все — суета сует, — и осуждающе взглянул на бойца, мостившегося у печки, чтобы просушить портянки. — Эх ты, хотя бы постеснялся, — сказал он ему. — Или не доводилось бы­вать в женском обществе? Разложился, как на базаре. Герой...

Боец виновато улыбнулся, отошел. Зубов успел по­бриться, подшить к гимнастерке белоснежный подворот­ничок. Выглядел бравым и отдохнувшим. Захарову он на ходу дал распоряжение, чтобы тот проверил караул, выставленный у блиндажа, и опять повернулся к Ната­ше, скрестив на груди руки. Был он высок и строен. Я слышал — Зубов усиленно выказывает Наташе вни­мание, а злые языки сплетничают, что не безуспешно.

— Эк чего, портянки вздумал сушить, — опять обра­тился он к Наташе. — Вот видите, какие неотесанные мы, мужики: в обществе дамы чуть ли не в исподнем щего­ляем. — Зубов вздохнул и уселся на бревно около Ната­ши, продолжая без обиняков. — А вы зря расстраивае­тесь. Всякое бывает! У меня боевое крещение похлестче, пожалуй, было. Ваш испуг, Наталья Семеновна, что ж, это в порядке вещей! Вот мы попали в оборот — не чая­ли и в живых остаться. Случилось это под Смолен­ском, — Зубов подбросил в печку пару поленьев, одно из них он взял из рук Наташи. — Я, правда, держался, так сказать, без особой робости. Но... Вот именно «но». Было, как говорится, дело под Полтавой! Так сказать, чуток сдрейфил. А вам, женщинам, это и вовсе прости­тельно — дрожать. Вы извините меня за откровенность. Создания вы нежные, хрупкие. Итак, рванулись это мы, значит, на вражеские окопы, я тогда был младший лей­тенант с недельным стажем после училища. Ну вот. А он, немец, и пошел нас хлестать, и пошел. Вдобавок еще взял да отсек орудийным огнем нас от своих. Гул, грохот. Земля горит. Ну, думаем, конец света насту­пил. Ни вперед, ни назад. Мечемся, как затравленные. Душа где-то там, в пятках... А пули, осколки — ли­вень...

Зубов изобразил сильную картину. Этого у него не отымешь, умел расписать, при этом излишней скром­ностью не страдал: прямо хоть звезду Героя цепляй ему. Он вел солдат, налево и направо крушил врага, был одновременно тут и там; приказал молчать своему неум­ному сердцу. Долг, Родина, Честь руководили им, он жертвовал собой, шел на подвиг.

По блеску глаз Наташи можно было догадаться, что она верит Зубову, восхищается им.

Оборвав себя на полуслове, Зубов умело переключил разговор на события истекшего дня и представил их та­ким образом, что, не окажись он, Зубов, в критический для Наташи момент рядом с нею, могло бы все обернуть­ся худо...