Чтение онлайн

Наконец я понял, что речь идет о сбитых мною са­молетах.

— Тошнит. Дай забыться немного.

— Плети бабушкины сказки, тошнит! Орден полу­чишь, другое запоешь. Но если у тебя мигрень, меняю пластинку. Только что с почты. Встретил там Соснова. Он с костылем. Разбился чудак-человек. Где-то верхом на лошади мотался по передовой, попал под обстрел, бомбежку и нарвался на немецкую засаду одновремен­но. Героя из себя корчит. Ему, поди, тоже пахнет ор­деном.

— По передовой?!

— Да. Нагнал такого страху. Все сочувствуют ему, настаивают на отправке в госпиталь. Но он поле боя решил не покидать. Везет этим адъютантам, сукиным сынам! Комдив в него влюблен. Соснов красив, как бог.

— Как богиня, — поправил я.

Звягинцев захохотал:

— Да, фигура у него бедрастая.

Я рассказал Звягинцеву, при каких обстоятельствах расшибся Соснов. Звягинцев заерзал на стуле:

— Каков подлец, а? Мозги-то вправлял как! Тертый калач: мы сидели, развесив уши, а он заливал.

— Чай пить будешь? — спросил я.

— У нас, в Саратове, за чай отца зарежут, — капи­тан пододвинул стул к столу.—Знаешь, последнее время вдохновение замучило, и фантазия всякая, как у писа­теля, курится в голове. Ей-богу, без шуток, Саша, я бы мог написать роман! Вот не знаю только о чем. Пойду советоваться к редактору газеты Калитину.

— А Соснов, чем не фигура для романа? Герой, кра­савец... — подсказал я.

— Он герой не моего романа.

Звягинцеву тридцать два года, но дать можно все сорок. В недавнем прошлом он отличный строевой командир-пехотинец. Теперь, после ранения, ушел со строевой службы и переменился: раздобрел, стал слово­охотлив сверх всякой меры. Сорок коробов намелет, только слушай.

Мы пили чай, ели тушенку; уплетая за обе щеки, Звягинцев философствовал:

— Сволочи союзники: со вторым фронтом — кошку тянут за хвост. Норовят тушенкой отделаться. Ходят слухи, не будет второго фронта.

— Тебе эти новости сорока на хвосте принесла?

— Намечают операции в Африке. Черт знает, что та­кое! Жди их оттуда до второго пришествия.

— В Африке им Роммель даст прикурить.

Нужна хоть какая-нибудь отдушина. Если в пору решающего момента войны—боев люд Москвой—солдат воспрянул духом, уверовав в победу, то весь 1942 год, особенно осень, сулит затяжную войну. А воевать — не чаи распивать. Нужна вспышка, которая осветила бы душу, подняла настроение. Хорошо бы, если б союзники наконец начали действовать. Но англичане не торопят­ся: муторно долго обдумывают свои поступки, вы­жидают.

Звягинцев смачно облаял англичан, спросил:

— Что нас ждет?

— На бога надейся, а сам не плошай. Немцы наста­вят нам еще синяков и фонарей, но все-таки одолеем мы их! — сказал я.

— Значит, пиррова победа?

— Нет. Советская. У нашего брата стальные нервы и крепкие жилы. Сталинград вон—горит. Сталинград— бочка, ежеминутно пополняемая порохом и ежеминутно взрывающаяся, — а живет. Немецкое око видит, а зуб неймет. Вот и рассуди, если окончательно не заплыли жиром мозги.

— Я бы мог обидеться, но ты мне друг, а нервы до­роже, да и тушенка вкусная, — отшутился Звягинцев и тотчас переменил разговор: — Соседки у тебя в Васют-никах, умрешь! Смотри не пропусти жизнь меж пальцев. Они уж наслышались: сбил два самолета. Герой! А у баб всегда слюнки текут при виде такого жаркого.

Я пожал плечами:

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

— У тебя под носом полевая почта с девочками, ко­торые и великому Данте не снились.

— Ты ловелас известный, — сказал я. — Связистки тебе уже надоели?

— Послушай, Метелин, а что обиднее: ловелас или Дон-Жуан?

— За одного и за другого надо бить физиономию нашему брату.

— А кроме мордобития разве нет лекарства?

— Тебя можно излечить только одним путем: поло­жить на операционный стол и удалить позывные дон­жуанства.

— Черт знает, ерунду какую сказал! Холодным по­том прошибло от ужаса. А вообще словеса эти «ловелас» и «Дон-Жуан» иностранные. Я же русский мужик и дру­гими языками не владею.

— Есть классический перевод этих понятий. Хочешь знать?

— Ну?

— Бабник.

Звягинцев поморщился.

— Переводов не признаю. Они всегда грешат неточ­ностью.

После чая курили. Звягинцев почти не сидел на ме­сте, носился по землянке, опускался на корточки у очага.

— Когда же ты все-таки откроешь Дом офицеров?— спросил я.

— Котлован человек на двести уже вырыт. На днях начнут возводить стены, ставить стропила. Колизей соо­ружу. Штаты укомплектовал. Фотограф, художник, му­зыканты, затейник и прочие обозники — в полном со­ставе. Как тридцать три богатыря. Хлопцы — орлы!

Вчера докладывал командиру дивизии. Похвалил. Сове­товал обосноваться, как у тещи: если немец не прого­нит, зимовать будем здесь.

— Ну, если так утверждает комдив, то дело наше –табак.

— Кому табак, а кому — манна с неба. Во всяком случае надо иметь пьяную голову, чтобы, глядя на осень, грязь, слякоть, лезть вперед.

— Уж не страдает ли мой друг ревматизмом?

— Надо выждать момент. Хоть второй фронт и фик­ция на постном масле, но разговоры о нем идут, и это греет.

— Конечно, — отозвался я. — Чистые простыни и теплая землянка приятнее, чем разбитая дорога под дождями. Но не слишком ли большая роскошь ждать в ненастье погоды?

— Вот погоди, — усмехнулся Звягинцев. — Откроем клуб, дела пойдут веселее. Прокисли мы совсем, хоть немного будет варева для души.,

— Давай лучше спать.

Звягинцев вскинул подвижные брови, как бы желая спросить, чем мне не угодил, стал прощаться. Я прово­дил его и заглянул в блиндаж к своим вносовцам. Бой­цы уже спали. На посту стоял Бугаев.

— В воздухе спокойно, товарищ старший лейте­нант, — доложил он.

— Присаживайтесь, покурим.

Мы с Бугаевым разговорились. Последнее письмо от жены и дочери он получил еще в конце июня. С той по­ры из дому ни слуху ни духу. Сам он из Царицына, там родился, в свое время защищал город от белых.

— Только Волгу-реку и город родной вспоминаю, в груди будто раскаленным железом ковыряют, из горна вынули и пырнули. — Свет папиросы освещает густые кустистые брови Бугаева. Он мрачен и хмур. — И вто­рой фронт — вода в ступе! Вчерась тыща самолетов бомбила город. А может, газеты брешут, что мы еще там? Вы как думаете, товарищ командир?