Чтение онлайн

креслах. Глумов наигрывает на гитаре и напевает романс.

Рассказчик после трудов праведных погружен в раздумье.

Глумов. Ты чего задумался?

Рассказчик. А?

Глумов. Задумался, говорю, чего?

Рассказчик. Я насчет нашего предприятия с Балалайкиным... Предположим,

оно будет благополучно завершено. Получит он условленную тысячу рублей, мы

попируем у него на свадьбе и разъедемся по домам. Но послужит ли все это в

глазах Ивана Тимофеевича достаточным доказательством, что прежнего

либерализма не осталось в нас ни зерна?

Глумов (с горечью). Еще надобны доказательства?

Рассказчик. А ведь мы немалый путь прошагали с тобой. И с Балалайкиным

покончили и в "устав" свою лепту вложили! И на Очищенного наскочили! Да...

Нередко и малые источники дают начало рекам, оплодотворяющим неизмеримые

пространства. Так-то и мы. Не верно ли сравнение, Глумов?

Глумов. Еще как верно-с! Пусть эта мысль сопутствует нам в трудах

наших. (После паузы.) А бабочка-то какая! Ишь ведь она... ах!

Рассказчик. "Штучка"?

Глумов. "Штучка".

Рассказчик. Да... А меняла-то Парамонов у нее не один... Метрдотеля

держит...

Входит Очищенный.

Иван Иваныч! С легким паром!

Очищенный (делает реверанс). Хорошо в баньке! Смертные грехи отмывал.

Глумов. Отмыл?

Очищенный. Чист, как ангел на небеси. Два веника истрепал.

Рассказчик. Ну, и мы тоже попарились. Без дела не сидели.

Глумов. Может, и нам удастся совершить предприятие не к стыду, но к

славе нашего отечества...

Очищенный. Долголетний опыт мой подсказывает, что к стыду отечества

совершить очень легко, к славе же совершить, напротив того, столь

затруднительно, что многие даже из сил выбиваются и все-таки успеха не

достигают. Когда я в Проломновской области жил, то был там один

начальствующий - так он всегда все к стыду совершал. Даже посторонние

дивились; спросят, бывало: "Зачем это вы, вашество, все к стыду да к стыду?"

А он: "Не могу, говорит, рад бы радостью к славе что-нибудь совершить, а

выходит к стыду!" Так в стыде и отошел в вечность!

Глумов. Однако!

Очищенный. А когда при отпевании отец протопоп сказал: "Вот человек, который всю жизнь свою, всеусердно тщась нечто к славе любезнейшего

отечества совершить, ничего, кроме действий, клонящихся к несомненному оному

стыду, не совершил", - то весь народ, все, кто тут были, все так и залились

слезами!

Глумов. Еще бы! Разумеется, жалко!

Очищенный. И многие из предстоявших начальствующих лиц в то время на ус

себе это намотали.

Глумов. Намотали-то намотали, да проку от этого мало вышло!

Очищенный. Это уж само собой.

Глумов (Рассказчику). Ты чего молчишь?

Рассказчик (продолжая свою мысль). Да... А по-моему, одного двоеженства

недостаточно.

Очищенный. Да что это с вами, други мои! На хорошем вы счету здесь, в

квартале. Я тут кое с кем повстречался. На хорошем счету. Поздравляю вас!

Глумов. Спасибо.

Рассказчик. Нет, мало, мало, мало, мало. Нужно бы еще что-нибудь этакое

совершить. Тогда и мы косвенным образом любезному отечеству в кошель

накласть сподобимся!

Очищенный. А я знаю, что надо совершить!

Рассказчик. Что?

Очищенный. А я знаю, что надо совершить...

Глумов ударяет кулаком по столу, прекращая паясничание

Очищенного.

Подлог! Вот после подлога никто с вас не спросит.

Рассказчик. Подлог... Не будет ли уж чересчур однообразно? Ведь

двоеженство само по себе подлог. А с другой стороны - мало! Какову задачу

преследуем мы, совершая сей подлог во имя нашей дружбы с Иваном

Тимофеевичем?

Очищенный. Обелиться перед начальством! Зачеркнуть в его воображении

ваше либеральное прошлое.

Рассказчик. Так вот достаточно ли для этого одного двоеженства? Не мало

ли?

Глумов (неопределенно). Что тут сказать... А почему бы и нет? Два

подлога - это уже лучше, чем один!

Рассказчик. Знаешь, Иван Иваныч, ведь ты пресный! Только вот словно

протух немного...

Очищенный. Ну и протух! А что! А вообще-то по нашему месту не мыслить

надобно, а почаще вспоминать, что выше лба уши не растут. Тогда и жизнь

своим чередом пойдет, и даже сами не заметите, как время постепенно

пролетит!

Рассказчик. Верно! Верно, Глумов!

Глумов молчит.

Ты ж меня этому и учил!

Глумов (мрачно). Верно. Еще как верно!

Очищенный. Ежели оскорбление мне нанесут - от вознаграждения не

откажусь, а в суд не пойду. Оттого все в квартале меня и любят. Даже теперь: приду в квартал - сейчас дежурный помощник табаком потчует!

Рассказчик (машинально). Вот и нас тоже... Помнишь, Глумов?

Глумов (угрюмо). Как не помнить.

Очищенный. И вас тоже. Покуда вы вникали - никто вас не любил, а

перестали вникать - все к вам с доверием! Вот хоть бы, например, устав

благопристойности... Ведь какую лепту вы внесли на алтарь внутренней

политики! И вообще скажу: чем более мы стараемся вникать, тем больше

получаем щелчков. Знал я, сударь, одного человека, так он, покуда не вникал, благоденствовал, а вник - удавился! По-моему, так: сыт, обут, одет - ну и

молчи. Полегоньку да потихоньку - ан жизнь-то и прошла! Так ли я, сударь, говорю?

Рассказчик. Что ж ты не отвечаешь, Глумов?

Глумов (ожесточаясь). Пр-р-равильно! Все правильно!

Очищенный. Покойная Дарья Семеновна говаривала: жизнь наша здешняя

подобна селянке, которую в малоярославском трактире подают. Коли ешь ее с

маху, ложка за ложкой, - ничего, словно как и еда; а коли начнешь ворошить

да разглядывать - стошнит!

Глумов. Пр-р-равильно!

Очищенный. Был у меня, доложу вам, знакомый, действительный статский