Театр нашей жизни. Для тех, кто любит думать
Шрифт:
Как у Василия Жуковского в балладе «Кубок» о юноше, который, добиваясь руки невесты, бросился в море за упавшим в пучину кубком и утонул:
«Приходит, уходит волна быстротечно,А юноши нет и не будет уж вечно…»Некоторые психологи считают, что говорить о прошлом и сетовать над утраченным вредно для здоровья и для нервов – все равно, мол, не вернешь, чего убиваться, только душу надрывать. А мне кажется, что для сердца, для того, чтобы оно не зачерствело, можно и надорвать, даже нужно. Еще и потому, что жизнь состоит не только из сделанного, но и из несбывшегося. И зачастую энергия несбывшегося может и созидать, а может и разрушать.
У моего отца Рафаэля Арутюнова (1923–1994), жизнь сложилась внешне вполне благополучно, даже сверх. Но это внешняя, на взгляд со стороны. А внутренняя духовная жизнь оказалась трагичной.
В 1938 году, окончив в 15 лет восемь классов в Тбилиси, он переехал к отцу (моему деду) в Москву и вскоре увлекся театром. Ходил в разные московские театры, а сам стал заниматься в театральной народной студии, которой руководил в конце тридцатых годов ученик Всеволода Мейерхольда Борис Равенских (1914–1980), будущий главный режиссер Малого театра и театра имени А. С. Пушкина.
Причем, отца больше привлекала не актерская игра, а работа режиссера. И это не случайно – уже мальчишкой в Тбилиси в дворовых играх по футболу ему хорошо удавалось подсказывать товарищам по команде, как играть, так что его стихийно всегда выбирали капитаном. Он режиссировал игру. А как читал стихи, особенно «Мцыри» М. Ю. Лермонтова, любимого своего поэта. Разыгрывал стихотворение как театральный спектакль. В нем клокотали ярость и отчаяние. Первобытная сила и готовность биться до конца.
Родственники и друзья не раз слышали, как он читал, и это настолько завораживало, что не раз при встречах просили его почитать именно «Мцыри». Обычно не всю поэму (хотя отец знал наизусть «Мцыри» целиком и еще много стихов М. Ю. Лермонтова), а тот отрывок, где описывалась битва с барсом…
«Ты помнишь детские года:Слезы не знал я никогда;Но тут я плакал без стыда.Кто видеть мог? Лишь темный лесДа месяц, плывший средь небес!Озарена его лучом,Покрыта мохом и песком,Непроницаемой стенойОкружена, передо мнойБыла поляна. Вдруг по нейМелькнула тень, и двух огнейПромчались искры… и потомКакой-то зверь одним прыжкомИз чащи выскочил и лег,Играя, навзничь на песок.То был пустыни вечный гость —Могучий барс. Сырую костьОн грыз и весело визжал;То взор кровавый устремлял,Мотая ласково хвостом,На полный месяц, – и на немШерсть отливалась серебром.Я ждал, схватив рогатый сук,Минуту битвы; сердце вдругЗажглося жаждою борьбыИ крови… да, рука судьбыМеня вела иным путем…Но нынче я уверен в том,Что быть бы мог в краю отцовНе из последних удальцов…Я ждал. И вот в тени ночнойВрага почуял он, и войПротяжный, жалобный как стонРаздался вдруг… и начал онСердито лапой рыть песок,Встал на дыбы, потом прилег,И первый бешеный скачокМне страшной смертию грозил…Но я его предупредил.Удар мой верен был и скор.Надежный сук мой, как топор,Широкий лоб его рассек…Он застонал, как человек,И опрокинулся. Но вновь,Хотя лила из раны кровьГустой, широкою волной,Бой закипел, смертельный бой!Ко мне он кинулся на грудь;Но в горло я успел воткнутьИ там два раза повернутьМое оружье… Он завыл,Рванулся из последних сил,И мы, сплетясь, как пара змей,Обнявшись крепче двух друзей,Упали разом, и во мглеБой продолжался на земле.И я был страшен в этот миг;Как барс пустынный, зол и дик,Я пламенел, визжал, как он;Как будто сам я был рожденВ семействе барсов и волковПод свежим пологом лесов.Казалось, что слова людейЗабыл я – и в груди моейРодился тот ужасный крик,Как будто с детства мой языкК иному звуку не привык…Но враг мой стал изнемогать,Метаться, медленней дышать,Сдавил меня в последний раз…Зрачки его недвижных глазБлеснули грозно – и потомЗакрылись тихо вечным сном;Но с торжествующим врагомОн встретил смерть лицом к лицу,Как в битве следует бойцу!..»То есть билась в нем и актерская и режиссерская жилка и настолько зримо, что убедил учителя и наставника позволить ему, семнадцатилетнему школьнику, не имевшему никакого театрального образования, поставить самостоятельно моноспектакль по «Мцыри».
В том же 1940-м году Б. Равенских предложил отцу проводить репетиции спектакля «Маскарад» по драме М. Ю. Лермонтова. Сам приходил, старался до поры не вмешиваться, только подшлифовывал отдельные детали, поправлял, как это выразить и передать, с каким чувством, с каким темпераментом, где нужны паузы, а где наоборот, быстродействие… Штрихи мастера… Также как когда-то Рубенс наносил на картины учеников последние мазки, и после этих мазков полотна становились шедеврами.
Студийцы вокруг Б. Равенских. 1940 г.
С наставником. Репетиция моноспектакля «Мцыри». 1940 г.
В итоге спектакль прошел три прогона и стал потом частью репертуара московского драматического театра имени К. С. Станиславского. А отец гордился, что масса находок в спектакле – его. К тому же они с наставником обсуждали, как сделать уже готовый моноспектакль по поэме «Мцыри» М. Ю. Лермонтова, положить на музыку, с которой Б. Равенских начал экспериментировать еще в тридцатые годы, учась у В. Мейерхольда.
А было-то ему, Рафику Арутюнову, в 1940 году всего 17 лет. И хотя большинство артистов и артисток в этой народной студии были школьники (отец, занимаясь в студии, увлек театром несколько одноклассников) и студенты, спектакль показывали на сценах разных домов культуры, все было по-настоящему.
Водевиль «Любовь довоенного уровня». 18.6.1941 г.
До войны успели подготовить еще два спектакля: «В тиши лесов» П. Нилина и «С любовью не шутят» Кальдерона. Они тоже потом вошли в репертуар московского драматического театра имени К. С. Станиславского… Репетировали водевиль «Любовь довоенного уровня», сцены из других спектаклей…
Планы были самые радужные – после школы поступить в театральное училище и параллельно продолжать заниматься в народной студии у Б. Равенских. Он уже тогда, открыв в отце талант и предполагая, что сам будет потом работать в каком-то театре, видел в нем своего помощника, а, может быть, и второго режиссера. Все-таки не часто в 17 лет школьнику удается почти самостоятельно поставить три полноценных спектакля. Но отец не думал, что ему не удастся не только стать театральным режиссером, но и режиссером собственной жизни.
Баку. Артиллерийское училище. 23.06.1942 г.
Летом 1941 года началась война. И отец, как и многие его сверстники пошел добровольцем на фронт. А как же театр, карьера режиссера? Ведь мог вместе с Б. Равенских уехать в эвакуацию в Ташкент. Но нет, даже тени мысли такой не было у мальчишек 1941 года, все они рвались на фронт, а кому не было 18, даже приписывали себе лишний годик-другой. А, поскольку в 189 московской школе, которую в 1940 году Рафик Арутюнов закончил, проводились дополнительные занятия по подготовке артиллеристов, военком на призывном пункте Свердловского района это учел и направил его в артиллерийское училище в Баку. Там он проучился почти год, а оттуда в звании младшего лейтенанта его летом 1942 года направили на Южный фронт, командиром минометного взвода.
Как и многие, наивно думал, что война быстро закончится, и он сможет вернуться в театр, будет работать у Б. Равенских и учиться на режиссера. Но жизнь распорядилась по-своему. Так случилось, что его взвод, ведя оборонительные бои, окопался в болоте, на местности, которая хорошо простреливалась. А рядом воевал батальон штрафников. В результате немецких обстрелов число наших бойцов и там и там сокращалось прямо на глазах. Три дня и немцы и наши убийственно перестреливались, уничтожая друг друга. Ближе к ночи, когда перестрелка затихла, к отцу приполз тяжело раненый майор, военный комиссар воевавшего рядом штрафного батальона.
– У нас от батальона, – сказал он, – осталось 20 человек. Возьми их, лейтенант, под свое крыло. Ни в твоем минометном дивизионе ни в моем штрафбате офицеров больше не осталось, а я уже не жилец.
– Какой я командир батальона, – сказал отец, – я же даже не член партии, да и по званию, сам видишь, младший лейтенант.
– Ничего, – прошептал комиссар, – больше ведь некому. А в партию я тебе рекомендацию накарябал. – и он протянул отцу огрызок полевой карты, на обороте которого было что-то написано…