Чтение онлайн

Энергичное движение бедер — раз-два, пауза. И снова — раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.

Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.

Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто — щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.

Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.

«I, I, I, I, I, I…» — морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.

«Останови это…» — вот о чем я молю. — «Останови!»

I'm fallin'…

Мои чувства переваливают за порог выносимого.

Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.

How do you give me so much pleasure

And cause me so much pain[2]…

Подрагивая, словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.

Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.

Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно превращаясь в непригодную для жизни смесь.

Терпкий запах кожи — это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары — морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм — маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан — агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон — головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль — прах прошлого. Соли аммиака — связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ — все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор — резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород — парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот — осадки убийственной жестокости.

Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.

Каждый вдох — пытка, но я не останавливаюсь.

Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.

К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.

— Сосешь?

Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.

Дальше — хуже.

Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.

В темноте мелькает слабый отблеск света — это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.

Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее — страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.

— Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, — задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.

А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.

Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному — поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.

Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.

Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков — медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.

Но глаза выдают. Выдают с лихвой.

Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.

Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.

«I've been dying just to feel you by my side[3]…» — эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности — той самой, когда кажется, что терять уже нечего.

Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится — то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.

И вот он, рубеж, настигнут.

Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы — крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.

Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.

Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже — там, где уже не стереть.

У меня внутри все сжимается — не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.

Боль смешивается с желанием, ненависть — с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.

За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.

Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.

Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.

Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.

Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит с гневом и осуждением, будто я ему что-то должна.