Чтение онлайн

Пребывание в «дипломке» никто не контролировал — мы имели право заниматься расчетами дома. Сказал Андрею, что уезжаю на пару дней по срочному делу. Война закончилась, и такие отлучки были нередки, даже в нашей Академии. Единственное условие — не попадаться на глаза офицерским патрулям. Проводники общих вагонов и билетные контролеры с военными предпочитали не связываться. От патрулей, проверявших поезда, мне удавалось прятаться на багажных полках. А в Москве однажды Бог спас. Я выходил в довольно густой толпе из метро на вокзальную площадь. Шагах в двадцати от выхода увидел ожидавшую нас команду из пяти офицерских патрулей. Впереди меня шли четверо офицеров. Их разобрали по рукам патрульные. Пятый из них, еще свободный, явно поджидал меня. Стоило мне замедлить шаг или попытаться свернуть в сторону, и я пропал бы. Оставалось надеяться на чудо. И оно свершилось! Какой-то очень спешивший майор обогнал меня и был остановлен «моим» патрульным. Появилась возможность, откозыряв ему, спокойно пройти мимо.

С Ольгой я пробыл три дня. Ей нездоровилось. Никакой бабки мы найти не смогли — уехал ни с чем. В Ленинград прибыл 3-го ноября днем. Никто не заметил моего отсутствия. Но утром того же дня, опасаясь, что меня арестовали и надо выручать, Андрей сообщил начальнику курса об исчезновении своего товарища по комнате. Мне сильно не повезло. В те же дни, в связи с падением дисциплины в победившей армии, Верховный Главнокомандующий издал приказ об ее укреплении, где, в частности, предписывалось строго наказывать за самовольные отлучки из части. Я попал в положение «козла отпущения». Самоволка длительностью более двух суток в военное время приравнивалась к дезертирству. Командир части имел право расстрелять виновного на месте. В мирное время его надлежало отдать под суд военного трибунала. Начальник Академии проявил великую снисходительность, приказав судить меня «офицерскому суду чести», то есть моим же однокурсникам.

Назначили через неделю. В тот же день состоялось партийное собрание курса, где меня, естественно, исключили из партии. Так что после партсобрания я отправился прямехонько на суд. Заседание происходило в будничной обстановке лекционной аудитории. Меня поставили у доски, лицом к амфитеатру, где располагался весь наш курс. Я так и не понял, кто здесь судьи, а кто — «публика». Допрашивал меня старшина курса Женька Рыжов. Очевидно, он исполнял обязанности председателя суда. Определенного обвинителя, а также защитника не было. Впрочем, я прекрасно понимал, что решение суда уже подготовлено командованием и что меня ожидает «показательный» приговор. Недаром в аудитории присутствовали начальник строевой части Академии и замполит нашего факультета генерал Котов. Однако оснований для особого волнения у меня не было.

Раз уж не отдали под трибунал, тюрьма мне не грозит. Максимум — исключение из Академии. Но я уже давно отказался от военной карьеры и при первой же возможности собирался уйти на «гражданку». Куда сильнее меня тревожило исключение из партии. Все же надеялся, что решение курсовой партгруппы принято «для острастки» и парткомиссия Академии заменит исключение на строгий выговор. Ведь я отличник учебы и строевой подготовки в течение всех четырех лет! Единственный на курсе, кому присвоено звание техника-лейтенанта. Остальные аттестованы младшими техниками-лейтенантами. С этим должны посчитаться...

Ход «судебного разбирательства» ничем не отличался от обычного собрания курса. Честно рассказываю обстоятельства дела и причину скоропалительной поездки в Москву. Начинается обсуждение. Сначала выступают несколько явных недоброжелателей. С притворным гневом осуждают меня за совершенное преступление, хотя отлично знают, что оно не первое на нашем курсе. Требуют отчисления из Академии. Потом мои друзья Колька Смирнов и Леонид Дмитриев предлагают еще и разжаловать в рядовые. Это означало немедленную демобилизацию. Затем меня просят ненадолго выйти из аудитории. По возвращении Женька зачитывает приговор суда. В нем содержится ходатайство об отчислении, но предложение о разжаловании в рядовые отсутствует. Я этим огорчен, но не слишком, поскольку не очень-то верил, что присутствовавшее на суде начальство санкционирует мое освобождение от военной службы.

Зато неожиданным и тяжелым ударом для меня является информация генерала Котова о том, что одновременно с нашим судом состоялось экстренное заседание парткомиссии Академии, которая утвердила решение об исключении из партии. Я поражен поспешностью этого решения и тем, что оно принято в мое отсутствие. Но это лишь попутно. Главное — сам факт действительно состоявшегося исключения из партии. Убийственно несправедливый! Ведь я остаюсь искренне преданным делу партии коммунистом. Смысл моей жизни в служении обществу, в подражании «Великому гражданину», облик которого пленил меня еще в школьные годы. Вне партии такое служение невозможно. Исключение для меня означает гражданскую смерть!..

Вышел из здания Академии в состоянии полной растерянности. Не знал, куда идти, у кого искать поддержки. И вдруг осознал, что поддержать меня может только работа и что идти мне следует в нашу «дипломку». Вернулся, взял на вахте ключ и проработал над своим проектом всю ночь до утра. Сна не было «ни в одном глазу». Мозг работал как хорошо отлаженный механизм. В эту ночь мне удалось сделать лучшую, наиболее оригинальную расчетную часть диплома. Казалось бы, в связи с отчислением в этом уже не было никакого смысла. А может быть, и был — в порядке самоутверждения вопреки произволу начальства.

Отчисление офицера из Академии утверждается где-то в очень высоких военных сферах. А это процедура долгая. Управление кадров ВВС только 4 января 46-го года приняло соответствующее решение. А отчислили меня приказом по Академии лишь 24 января. Таким образом, в течение почти трех месяцев я оставался слушателем Академии, дипломником. В качестве такового даже съездил в Москву, в НИИ-1, поскольку руководителем дипломной работы числился профессор Варшавский из отдела Бондарюка, где проходила моя преддипломная практика. Ему я показал сделанные в ту ночь расчеты. Он их одобрил.

Еще 13 ноября я послал Ольге телеграмму с советом не рисковать «операцией». Судьба ребенка, а значит, и сохранения нашего брака была решена положительно.

На 10 декабря мне назначили явку в парткомиссию Ленинградского военного округа для окончательного утверждения исключения из партии. Сомневаться в том, что оно будет утверждено у меня не было никаких оснований. Они ведь ничего не знали обо мне и моих заслугах во время обучения в Академии. Пустая формальность! На комиссии я откровенно, без всяких эмоций рассказал историю моей поездки в Москву. Мне задали несколько вопросов по поводу нашего брака. Потом я увидел, как вдоль длинного стола из рук в руки от председателя ко мне поплыл мой партбилет. Сначала не понял, что это означает, и глупо спросил: «Вы меня оставляете в партии?» Генерал, возглавлявший комиссию, по-доброму усмехнулся и сказал: «Оставляем, оставляем, но со строгим выговором в учетную карточку. И смотрите, чтобы с Вами больше не случалось подобных казусов».

Когда я вышел из флигеля здания Генерального штаба на Невский, мне казалось, что счастливее меня на свете нет человека!..

26 января я отбыл из Ленинграда в Москву с предписанием дальнейшего следования к месту службы в город Ворошилов-Уссурийский в распоряжение начальника отдела кадров 9-й Воздушной армии подполковника Тыворского. В строке «срок прибытия» стояло 22 февраля 1946 года.

Перед отъездом из Академии я в строевом отделе получил разрешение на брак. Сразу по приезде в Москву мы с Олей расписались. В метрике будущего ребенка графа «отец» должна быть заполнена. В этом не было сомнений. Уезжал я 14 февраля. Оля возвращалась к своим родителям...

Места в общем вагоне поезда Москва — Владивосток занимались с боем. Мне удалось вспрыгнуть на площадку общего вагона, когда состав подавали к перрону. В результате чего я оказался счастливым обладателем средней полки. На все восемь суток предстоящего пути мне была гарантирована возможность вольготно спать по ночам. Однако на нижней полке подо мной разместилась семья с грудным младенцем и 10-летней девочкой. Мне стало стыдно роскошествовать одному, и я взял ту славную девчурку к себе. Спать вдвоем на полке было уже не очень вольготно. Зато девочка высыпалась, да и родители внизу могли поочередно устраиваться на ночлег. День моя маленькая подружка тоже предпочитала гостить у меня. Я рассказывал ей сказки, какие еще помнил, а когда их запас истощился, стал выдумывать разные приключения, отдавая дань опытам своего дворового детства.