Чтение онлайн

…По приглашению профсоюза автомобильной промышленности я вместе с группой наших артистов посетила завод «Рено». В обеденный перерыв на площади перед входом поставили два больших грузовика. На этой «сцене» каждый из нас старался показать все, на что способен. Несмотря на ливень, никто из зрителей не покинул концерт, и он продолжался довольно долго, к взаимному удовольствию.

В один из вечером Кокатрикс пригласил нас в крупнейшее фешенебельное варьете «Лидо» в центре Парижа на Елисейских полях. Обычный эстрадный театр для миллионеров и туристов с весьма высокой входной платой. Зрители попивали напитки, сидя за столиками, расположенными амфитеатром возле небольшой, выдвинутой в зал сцены. Чего только на ней не происходило! Балетный номер «Гимн любви», довольно эротический по содержанию, сменили озорные акробаты, перебрасывающиеся со зрителями шутками, от которых уютный зал грохотал от смеха. Затем появились американские прерии, ковбой на лошади, показывающий искусство обращения с лассо. Мастерство жонглера исключительно. Далее следовал секстет уличных музыкантов в живописных лохмотьях. Музыкальную буффонаду сменили «герлс». Их отбирают сюда со всего мира, по принципу «сексуальной зрелищности». Откровенная демонстрация своего обнаженного тела, как мне показалось, не вызывает у них никаких эмоций. Вся программа занимала одно отделение, около двух часов. Она отличалась артистизмом, однако была совершенно лишена какой-либо одухотворенности.

Наши гастроли совпали с четырехсотлетием Нотр-Дам. Ночью собор подсвечивался изнутри. Круглые окна с затейливыми витражами ярко горели, мрачные силуэты химер четко вырисовывались на крыше. Вся прилегающая к собору набережная Сены была запружена народом: слушали трансляцию мессы.

В асфальт площади перед собором вделана истертая миллионами ног медная пластинка. Она — центр Парижа. Отсюда начинается отсчет всех парижских дорог, и здесь же рядом, с моста Нотр-Дам, пятьсот лет назад была начата нумерация парижских домов.

По вечерам чуть не все церкви французской столицы превращаются в концертные залы, где исполняется хоровая, симфоническая, органная, камерная музыка. В соборе Инвалидов — музыка Стравинского, в церкви Мадлен — произведения Гайдна. Ежедневно в нескольких церквах можно услышать Баха, Моцарта, Генделя. Иногда их величественные аккорды заглушаются сумасшедшими ритмами, которые доносятся из полуоткрытых дверей ночных клубов и кафе, где отплясывают новомодные сногсшибательные танцы. «Выделывайте все, что вам вздумается» — таков основополагаюший принцип этих безудержных кривляний.

Разочарована я была, когда пришла в неповторимую церковь Сен-Жермен де Пре, чтобы послушать классическую музыку. Однако здесь исполнялись немудреные эстрадные песенки под аккомпанемент гитары. К клиросу выходил юноша в джинсах и дирижировал пением прихожан.

Слушала я службу на русском языке в церкви Сен-Клу. Хор слаженный, пели красиво, но все же истово молящиеся старушки на паперти говорили с большим акцентом.

Билеты на концерты классической музыки сравнительно дороги, и для парижанина среднего достатка посещение хорошего концерта — настоящий праздник, который бывает нечасто. Наши артисты просмотрели несколько лент мастера фильмов ужасов голливудского режиссера Хичкока. Потом им долго снились кошмары, они вздрагивали pi просыпались от малейшего звука.

В июле на гастроли в Париж прибыл МХАТ. На приеме в посольстве в честь наших артистов я встретилась с Луи Арагоном, Эльзой Триоле, Морисом Торезом. Все трое сказали мне много теплых слов, напутствовали в будущее. Торез исполнил — у него был отличный слух, и он прекрасно чувствовал каждый полутон — «Четыре песни страдающей Франции» Орика. Под аплодисменты присутствующих дуэтом мы спели «Катюшу». Подошла актриса МХАТа Алла Константиновна Тарасова: «Ваш успех здесь, в Париже, теперь эхом отзовется во всем мире!» Не знаю, Париж сыграл какую-то роль или это просто совпадение, но антрепренеры Старого и Нового Света заинтересовались моей персоной — приглашения следовали одно за другим. Через два месяца после завершения гастролей во Франции я уже пела в США.

К концу наших выступлений Париж буквально наводнили туристы. Большими группами и поменьше, парами и в одиночку иностранцы толкались всюду. Все они довольно быстро лишались содержимого кошельков — Париж опустошал их с ловкостью мага.

Домой мы возвращались под выстрелы пробок шампанского тем же самолетом, что и прилетели.

— Ощущение такое, что мы выиграли в Париже чемпионат мира, — смеялся Юрий Гуляев.

— А так оно и есть, — отвечала я.

…В Париже я была всего шесть раз. В 1965 году пластинки с моими записями, выпущенные миллионным тиражом фирмой «Le chant du Monde», как оказалось, способствовали популяризации песен в среде французской молодежи, и мне вручили орден «За эстетическое воспитание молодежи». Получила я и приз МИДЕМ за вклад в развитие искусства.

Запомнилась встреча с Парижем в 1978 году в компании крупнейших музыкантов страны — главного дирижера Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, народного артиста СССР Юрия Темирканова и народного артиста СССР скрипача Давида Ойстраха. Ойстрах выступал в первом отделении концерта, мы с Темиркановым — во втором.

Цикл новых произведений композитора Родиона Щедрина публика приняла достойно, цветы и возгласы «браво!» воспринимались нами как закономерный итог хорошо проделанной работы.

После второго концерта за кулисы пришла Мирей Матье.

— Я много о вас наслышана, — улыбаясь, молвила она через переводчицу, протягивая букет шикарных гвоздик. — Не могли бы вы напеть мне несколько мелодий из вашего нового репертуара?

Мирей вытащила из большой холщовой сумки долгоиграющий диск с моими записями и что-то стала объяснять переводчице.

— Матье просит вас исполнить несколько русских песен, но не тех, что здесь, — постучала пальцем по пластинке спутница певицы.

В этот момент я совсем упустила из виду, что в номере гостиницы лежат диски с моими новыми записями, привезенные из Москвы для презента. Я вопросительно поглядела на Ойстраха. Тот кивнул головой, мол, согласен, и тотчас сел за стоявшее рядом пианино. Программа импровизированного мини-концерта состояла из четырех отрывков разных песен и романсов. «Новая Эдит Пиаф» слушала, затаив дыхание, словно боялась пропустить мимо ушей малейшее пианиссимо, и, когда смолкли последние аккорды, энергично защебетала о чем-то переводчице. Давид Федорович немного владел французским.

— Она в восторге. Безумном, — переводил он почти пулеметную речь Матье. — Ее интересует русская песня, ее мелодия, ритм, стилевые особенности. Она говорит, что ее любопытство продиктовано самой профессией, то есть профессией певицы, шансонье.

И тут меня осенило. Я вспомнила о пластинках.

— Пусть приезжает в отель. Я подарю ей парочку дисков, — говорю Ойстраху.

Спутница Матье оказалась проворнее и опередила музыканта в переводе.

— Карашо. Спасибо. До свидания!

Мирей, видимо, исчерпала весь запас русских слов и стояла, слегка потупив взор, моргая длинными ресницами, как провинившийся ребенок.

Мы тепло распрощались.

— Умение понимать широкий и разнообразный круг произведений искусства зарубежной культуры — удел больших художников, — как бы между прочим заметил Давид Федорович, усаживаясь в такси, чтобы побыстрее добраться до отеля, — там его ждала отложенная шахматная партия с Темиркановым. (Знаменитый маэстро обожал эту древнюю игру и мог сесть за доску в любой момент, как бы ни был занят.)