Чтение онлайн

После вечера в клубе молодежи с легкой руки Бантика солдаты называли Устоева не иначе, как Петя-Водяной.

— Он строгий, — сказал Кленов. — Все молчком-молчком, а если что заметит, «рябчика» вкатит.

— Кому как! Петя-Водяной мне не вкатит.

Кленов и Бантик до того увлеклись цветами, что не заметили, как подошел Устоев. Первым его увидел Егор, успел вскочить, вытянуться.

— Ефрейтор Бантик, вы почему не замечаете старших? — услышал Данила за спиной. — Вы что, не слышите, я к вам обращаюсь, ефрейтор Бантик!

Данила повернул лицо к Устоеву, а потом резко повернулся сам.

— Я вас слушаю, товарищ техник-лейтенант.

— Делаю вам замечание.

— Слушаюсь, товарищ техник-лейтенант.

— Что «слушаюсь», повторите.

— Есть, повторить, что слушаюсь.

— Объявляю вам выговор. — Устоев повернулся и пошел в курилку.

— Ну как? — пробасил Кленов, давясь от смеха. — Словил от Пети-Водяного «рябчика»?!

Бантик захлопал глазами:

— Кажется, словил, земляк. Я не ослышался?

— Точно, — смеялся Егор. — По блату.

— Как говорится, не в службу, а в дружбу.

— Точно, по дружбе, — хохотал Кленов.

Бантик посуровел. Его злила издевка Егора. Не сдержавшись, он повысил голос:

— Будет тебе зубы скалить. Есть серьезное дело.

Егор вытер глаза, высморкался.

— Уморил ты меня, Данила.

— Хватит, говорю.

Кленов успокоился, поднял на Данилу глаза.

— Ну что, выкладывай.

— Говорю, серьезное дело, Егор.

— Опять что-нибудь о Герде будешь рассказывать. Знаю, симпатичная, прокатишь ее в карете от Полтавы до Миргорода, галушками накормишь, детей нарожаете...

— Ты опять за свое, — разозлился Бантик. — Пойдем.

— Куда?

— За ангар, что ли.

— Говори здесь. Я не девушка, не застесняюсь.

— Нет, пойдем.

— Раз настаиваешь...

Время было предобеденное. Работа сделана, можно немного и «потравить». Егор и Данила отошли за ангар, прилегли на траву.

— Закуришь? — Бантик предложил «Ракету». — Последняя пачка, Егор, так что пользуйся. — Кленов протянул руку, взял папиросу, но не закурил — здесь курить нельзя.

— Ну, говори.

Бантик смутился, закашлял в кулак.

— Никому не скажешь?

— Могила.

Бантик полез в кошелек, достал вдвое сложенный бледно-розовый листок, огляделся, развернул, сунул Егору в руки.

— На, читай. Нашел.

— Листовка? — насторожился Кленов.

— Да ты прочитай, что пишут-то.

Кленов забегал глазами по листку. Бантик вертел головой по сторонам.

— Да не вертись ты, словно на шарнирах, — грубовато сказал Егор, краснея от досады. — У тебя одна?

— Одна.

— Сейчас же порви и в землю втопчи, — строго сказал Егор.

Бантик разорвал листовку на мелкие части, закопал в ямку.

— Думаешь, это правда? — спросил Данила.

— Враки, сплошные враки. Хотят нас с немцами поссорить. Вот и все. — Кленов встал, зашагал к стоянке.

— Чем черт не шутит, — усомнился Бантик. — Вот запретят увольнения, и баста.

— Ну а парки, стадионы тут при чем? Это же не кабаки! — возразил Кленов.

— Хорошо, Егор, пусть будет по-твоему. Только, смотри, ни-ни. — Бантик приложил палец к губам.

— Что ты, Данила, я же сказал: могила. — Кленов рубанул рукой. — Но при одном условии — ты тоже больше никому ни слова.

Они подошли к самолетам. Раздалась команда строиться. Собрались быстро, без суеты. С песней направились в городок. Над аэродромом, в накаленном солнцем воздухе, неслись слова:

Потому, потому что мы пилоты, Небо наш, небо наш родимый дом. Первым делом, первым делом самолеты. — Ну а девушки? — А девушки потом.

Песня взлетала в голубое небо, и ее встречали постоянные спутники аэродромов — жаворонки, висевшие неподвижными черными комочками над просторным, заснувшим на некоторое время летным полем. Через несколько часов сюда снова вернутся эти русские парни в комбинезонах и летных куртках, с планшетами через плечо, со шлемофонами в руках — и аэродром загудит своей обычной жизнью. Такова у этих парней работа, которая называется простым словом — служба.

Липа росла под окном, большая, зеленая. Мать говорила Бригитте, что когда-то отец принес деревцо из парка и посадил возле дома. Давно это было. Потому что липа теперь вымахала высокая. Ветки ее заглядывали в окно. И в комнате от этого становилось уютнее.

Бригитта лежала на спине. Глаза ее были открыты. Она понимала, что нужно заснуть, но не могла этого сделать. Она думала об отце, погибшем на русском фронте, о Гюнтере, который ухаживал за ней, а вот недавно перешел к американцам. Думала о своей подруге Катрин и русском офицере, которых она оскорбила, конечно же незаслуженно.

Глаза Бригитты стали незаметно слипаться. Усталость брала свое. И тут она услышала голос матери:

— Бригитта, пора вставать. Опоздаешь на работу, дочка. — Фрау Эрна подошла к окну, распахнула его. — Хорошо, свежо, солнце.

Бригитта вскочила с кровати.

— Ты что, нездорова? — озабоченно спросила мать. — Прямо в вечернем платье.

— Доброе утро, мама, — ответила Бригитта, потирая красные от бессонницы глаза. — Нет, ничего, я здорова. Я просто вчера устала, танцевала много...

— Однако ты не похожа на себя, дочка. Бледная, под глазами круги. Может быть, вызвать врача?

— Не надо, мама. Я просто переутомилась.

Бригитта осторожно сняла платье, накинула его на плечики, повесила в шкаф. Умывшись и причесавшись, она надела простенькие серенькие брючки, поплиновую курточку с капюшоном.

Фрау Эрна, готовя кофе, следила за каждым движением дочери, покачивала головой. Кажется, любовь пришла. Нежданно-негаданно... И так-то девчонка слабенькая, глядишь, теперь совсем изведется. А может, расцветать начнет? Ведь она, любовь-то, по-разному в душе бродит.