Чтение онлайн

«Я, Уфимцев Петр Яковлевич, родился в русской крестьянской семье в селе Усть-Чарышская Пристань Алтайского края в 1931 г.», – начинает он свои воспоминания [2].

Еще в столыпинские времена на Алтай уезжали наиболее предприимчивые, наиболее активные представители крестьянства из центральных губерний. К ним относился и отец будущего ученого Яков Федорович [3]. На Алтае он разбогател – немного, однако настолько, чтобы потом, в сталинские времена, оказаться в лагерях. Когда мать П.Я. Уфимцева Василиса Васильевна (девичья фамилия Торопчина [3]) собрала супругу передачу, та вернулась с пометкой: «Он умер» [4]. П. Уфимцеву было тогда три года.

Там же, в селе Усть-Чарышская Пристань, П.Я. Уфимцев поступил в сельскую среднюю школу. В годы детства, которые пришлись на Вторую мировую войну, из-за нехватки витаминов зрение его ослабло. «Но я отказывался носить очки, потому что мои сверстники смеялись надо мной и называли очкариком, – объяснял Уфимцев. Дело дошло до того, что в седьмом классе он даже с первой парты не мог разглядеть написанное на доске. Договорился с соседом по парте, что тот списывает с доски задание по математике, а Уфимцев решает и за себя, и за него [5].

В 1949 г. П.Я. Уфимцев окончил среднюю школу и поступил на физико-математический факультет Алма-Атинского государственного университета. Для лечения уже упоминавшейся близорукости, которая только прогрессировала, врачи посоветовали ему обратиться в Одесский глазной институт (ныне – имени академика В.И. Филатова). Он съездил туда и, чтобы подольше находиться под врачебным присмотром, перевелся в Одесский государственный университет им. И.И. Мечникова; начал там обучение с четвертого курса в 1952 г. «В 1954 г. я окончил этот университет по специальности «теоретическая физика» и по распределению молодых специалистов был направлен на работу в ЦНИРТИ», – продолжает он свои записи [2].

Петр Яковлевич Уфимцев (фото 1969 г., Бакуриани).

Представителем ЦНИРТИ, которому было поручено отбирать молодых специалистов – выпускников Одесского университета, был уже упоминавшийся в нашем цикле статей Николай Павлович Емохонов, в те годы – подполковник-инженер, начальник лаборатории №18. В ЦНИРТИ он и сам-то работал всего два года, после окончания Военной инженерной академии связи им. С.М. Буденного. Пареньку-очкарику он сразу предложил пойти на работу в этот закрытый радиолокационный институт. Н.П. Емохонов, как уже рассказывалось, станет потом главным конструктором комплекса помеховой аппаратуры «Сирень», разрабатываемого институтом, потом – директором института (в 1964-1968 гг.), затем ему предложат перейти в аппарат Комитета государственной безопасности, и при Андропове он станет первым заместителем Председателя КГБ, генералом армии, лауреатом Ленинской премии, доктором технических наук. Помню трогательное прощание в его кабинете с руководителями научных отделов. Я, молодой начальник отдела микроминиатюризации, еще не очень привыкший к подобным сентиментальным мероприятиям, наблюдал, как прерывается его голос, видел слезы, катившиеся по его щекам, которые он смахивал носовым платком. Строчка- другая о нем, больше статус не позволяет (но всегда в положительном ключе), иногда появляются в печати. «Первый заместитель Председателя Комитета Н.П. Емохонов, участник Великой Отечественной войны (и участник Парада Победы, добавлю от себя. – Ю.Е.), генерал армии с инженерным образованием, крупный специалист по шифрованию и дешифрованию, созданию информационно-аналитических систем. В органы пришел в 1968 г. по предложению Андропова», – пишет о нем В.А. Крючков [6]. «На этом фоне «белой вороной» выглядел зампредседателя КГБ Николай Емохонов, который являлся порыбачить вообще без охраны и, что особенно поражало работников рыбхоза, аккуратно вносил в кассу плату за каждую выловленную рыбку», – отмечает Иван Сас [7).

Но вернемся к работе П.Я. Уфимцева в ЦНИРТИ. «Я начал работать в ЦНИРТИ, в теоретической лаборатории, 1 августа 1954 г.» [2].

Он был зачислен с обычным в те годы окладом инженера 1050 рублей и поселен в общежитии в районе нынешнего метро «Щукинская» (тогда там стояли «военный городок» и, чуть дальше, деревня Щукино). Это было смешанное общежитие: тут проживал и Васадзе, бывший член правительства (по крайней мере, так он сам себя называл), и списанный с корабля по болезни матрос Старосветов, теперь упорно искавший дорогу в поэзию:

Дайте руку нежную

И слова привета мне,

Ласковые, трепетные губы…

И много других колоритных личностей. Но несколько койко-мест (семь, кажется) принадлежало и «сто восьмому». Разноголосье, шум, всхлипы магнитофона – вечером наукой здесь особенно-то не позанимаешься. Добираться до «сто восьмого» – час с лишним. Но ничего, есть койка и крыша над головой. Все остальное – на работе.

Обязанности начальника лаборатории вто время исполнял Л.А. Вайнштейн.

«Об истории теоретической лаборатории, точнее, о ее составе до моего прихода, мне известно из следующего стихотворения Льва Альбертовича Вайнштейна (он любил сочинять стихи): Берман, Белкина 1* , Бурштейн 2* ,

Лев Альбертович Вайнштейн,

БэЗэ Каценеленбаум

3*

В комнате сидели,

На Софочку смотрели.

Софа вертит попочкой,

Боридав же спит…»

Боридав, именем которого кончается вайнштейновский перечень, -лицо легендарное, вроде Боривоя А.К. Толстого [10]. «Здесь Боридав – начальник теоретической лаборатории Борис Давыдович (фамилия в стихотворении не указана; кажется, это был Бирман)», – поясняет Петр Яковлевич. «Может быть, это и не так», – вяло и, конечно, заочно не соглашается с ним Б.Д. Сергиевский 4* . – Мне представляется, что имелся в виду Тазулахов 5*, он ведь тоже Борис Давидович, и дремлющим его часто замечали…» Ну а слова «спать» и «давить дрозда» в те годы считались чуть ли не синонимами. Так что «дав» могло происходить и от слова «давить».

Берман, с которого начинается вайнштейновский список, был помощником начальника лаборатории по административным и управленческим делам. Ведь в задачи коллектива лаборатории входило не только участие в теоретических дискуссиях и выбор направлений работы: кто-то должен был разрешать конфликты между сотрудниками, выделять людей на картошку («гамма-излучение чуть-чуть повременит»), обеспечивать явку сотрудников по списку на демонстрации, подписывать увольнительные («все так и норовят решать личные проблемы в рабочее время!») и «пропесочивать» опоздавших. Глядя, как Берман выговаривает опоздавшим на минуту-другую, Лев Альбертович, перемежая крыловские строки про кота Ваську и строки собственного сочинения, трагическим голосом сетовал:

О Берман, язва здешних мест,

Попеременно всех он ест,

А мы, неся свой тяжкий крест,

Не в силах выразить протест…

В теоретическую лабораторию были приглашены семь молодых выпускников вузов. «Лев Альбертович предложил нам на выбор список проблем для научной работы. Пока я думал, на чем мне остановиться, и пришел ко Льву Альбертовичу посоветоваться, оказалось, что выбирать уже было нечего: осталась только одна тема – дифракция на телах сложной формы. Вот так я и занялся дифракцией.

Кстати, инициатором этого направления был начальник отдела Виктор Сергеевич Школьников 6* . Он говорил, что «вы тут, в лаборатории, изучаете дифракцию на сфере, цилиндре, эллипсоиде, а реальные тела, представляющие интерес для радиолокации, совсем другие, более сложные…» [2].

В «сто восьмом» П.Я. Уфимцев проработал почти двадцать лет – с 1954 по 1973 г. «Мои годы работы в ЦНИРТИ я считаю самыми счастливыми в моей жизни, – признавался он в своих воспоминаниях. – В институте было много талантливой молодежи. Регулярно проводились научные семинары, которые подсказывали, что и как нужно делать в науке… В ЦНИРТИ царила атмосфера здорового научного соперничества. Л.А. Вайнштейн и Я.Н. Фельд старались превзойти друг друга в решении трудных электродинамических задач» [2].