Чтение онлайн

Утром - очень рано - меня разбудил очередной «выстрел» камеры Вильсона. Морозный рассвет занимался над белыми пиками Заилийского Алатау.

У ног плескалось облачное море. По нему ходили волны, бесшумно разбиваясь о крутые берега, и брызнувшее из-за хребта солнце протянуло по этому морю дорожку. Из белой пучины торчали острова с причудливой и эфемерной береговой линией!- это были отдельные вершины.

Скоро стало заметно, что в этом море исчезают все новые метры дороги, ведущей вниз. Пенная поверхность приблизилась к постройкам станции. Вот уже и солнце в туманном кругу, и.контуры антенн еле видны.

В зале, где стоит камера Вильсона, опять бухнул выстрел. Эта стальная машина таким шумным образом автоматически сбрасывает давление, чтобы следы частиц, летящих через нее, обросли капельками сконденсировавшейся воды и стали видимыми для глаза фотоаппарата.

По вечерам космики на Тянь-Шане спорили до хрипоты о какой-то очередной частице. Или о снежном человеке. Или еще о чем-нибудь. Сверхдержава шла к своему концу, поскольку в ней многое делалось неправильно. Но пока она была, она позволяла тому, кто не хочет все только о хлебе едином, да о росте прироста, жить мечтой (о неизведанном) и диалогом. С единомышленником, с соперником. Со Вселенной. Не знаю, есть ли сегодня физика и вообще наука в Казахстане. Жив ли и чем занят в эпоху большого кризиса на просторах бывшего СССР Марат, физик и поэт. Но он был и работал. И писал стихи о космических лучах.

Он явился, покорный рассвет,

Чем-то розовым выкрасив атомы.

Он шагает по горной росе

Неуклюже, как циркуль по ватману.

Распускается роза ветров

И звенят колокольчики инея,

И граница небес и хребтов

Проявляется ломанной линией.

На границе хребтов и небес

Космостанции люди расставили.

Там, где желтый цветет эдельвейс,

Охраняется космос заставами.

Пограничник — стажер-практикант,

Ждет он гостя, упрям и решителен.

Гость способен без виз проникать,

Протекать в этот мир нарушителем,

И слетит с электрода разряд.

Он помчится погонею высланной.

И мерцания ламп озарят

Заключенного в камере Вильсона.

Но отыщется общий язык.

Невиновным предстанет подследственный,

К нам не враг, а бродяга проник,

Любознательный и непосредственный.

Он расскажет о гибели звезд,

О вселенских законах-обычаях,

О трильонах космических верст —

И вещей незнакомом обличии.

Все светлей пограничная высь,

Скалы стали синей и скуластее...

Здесь живет не враждебность, а мысль ?

И с Природой союз и согласие.

Книга вторая

ТЕХНОПАРК ЮРСКОГО ПЕРИОДА, ИЛИ ЧЕРЕЗ ГОРЫ ВРЕМЕНИ

ГЛАВА 1

«РЮРИК» И «БИГЛЬ»

Физические наблюдения возлагаются на Вас и на Естествоиспытателя... Если я и почитаю возможным, чтобы кто-либо мог сравниться с Гумбольдтом, но тем не менее пример сего достопамятного мужа служит сильным поощрением, доказывая на самом деле, сколь много совершить может один человек, который, одарен будучи счастливым сложением, вместе с тем соединяет столь благородную склонность к добру.

С. Крузенштерн.

Капитан-командор Флота Российского (Из инструкции, данной О. Коцебу, командиру брига «Рюрик», и А. фон Шамиссо, естествоиспытателю экспедиции для отыскания северо-восточного прохода, год 1815.)

Дарвин является основателем современной геологии наряду с Ляйелем. Академик Н.С. Шатский

«Мне предоставляли Землю...»

Однажды я спросил приятеля, необычайного эрудита, что он знает о Шамиссо. Приятель строго посмотрел на меня.

– Какого? Их было несколько.

– Разве?
– Я знал только об одном.

– Конечно. Их по меньшей мере было двое. Ну, один - писатель, поэт, «Шлемиля» написал. Немец. Другой - известный русский этнограф. Первым исследовал грамматику полинезийского языка.

Торжествующее изумление столь явственно отразилось в моих глазах, что приятель в свою очередь сам растерялся.

– Что? Неужели... Это один и тот же?

Я не стал топтать его самолюбие: все-таки он знал больше, чем я год назад. Неведение приятеля было скорее от избытка эрудиции: он просто читал о том, что «Шамиссо - известный русский этнограф». Многие этнографы совершен-но убеждены, что так оно и есть. А запоминал мой приятель все, о чем читал.

Между тем француз Шамиссо был прежде всего немецким поэтом и ботаником. И географом. Правда, работа его о полинезийцах и их языке, напечатанная в отчетах русской экспедиции, завоевала широкую известность у специалистов. Кажется, что плохого в путанице по поводу профессии и национальности ученого? Это даже как-то трогает: вот, мол, как много человек сделал; даже и неведомо, что все это - один и тот же Шамиссо. Но мне это показалось обидным по отношению к памяти поэта и ученого.

...Родители увезли четырехлетнего Людовика Карла-Адальберта Шамиссо де Бонкура из родового замка, спасаясь от французской революции. Молодым офицером француз Шамиссо не без отвращения участвовал в войне против родной страны, но скоро порвал с эмигрантской партией. Он не пожелал возвратиться на родину ни после «прощения», дарованного дворянам Наполеоном, ни после реставрации Бурбонов. Он стал немецким ученым и немецким писателем. Прошло это не безболезненно: свидетельство душевных метаний молодого изгнанника - удивительнейшая сказка о Петере Шлемиле, человеке, потерявшем тень. Сказка быстро принесла славу А. Шамиссо и возбудила всевозможные гадания насчет того, что бы она могла значить. А позднее и попытки повторить успех (похожая сказка есть и у Андерсена).

Петер, лишенный тени, нигде не может найти себе покоя - он везде чужой. Сказка по существу не имеет развязки. Человек, потерявший тень, вознагражден тем, что находит сапоги-скороходы, открывающие ему мир, который надо исследовать.

«Мне предоставляли Землю как великолепный сад, исследование тайн Земли в качестве занятия, способного дать содержание и силу моей жизни, и в качестве ее цели - науку».

Человек, лишенный тени, находит сапоги-скороходы, чтобы заняться наукой. Поэт, потерявший прежнюю родину и еще не нашедший новой, ищет способа отправиться в дальнее путешествие, чтобы заняться наукой. Случай улыбается ему.