Чтение онлайн

Она молча смотрела на меня. Вот такую любовь я любил. Такую, понимаешь, любовь.

– Все мы всегда были имперскими людьми, - сказал я с наслаждением, потопывая от холода ногами по булыжникам карликового королевства, - как бы мы при этом ни кричали о демократии и правовом государстве. Ничего плохого в этом, - чувствовать себя имперскими людьми, конечно, нет. Это нормально, если это естественное чувство. Британцы долго ощущали себя имперскими людьми, испанцы, португальцы, французы. Современные штатники - безуслвоно имперские люди, то есть люди с имперским сознанием или даже подсознанием, хотя если сказать им об этом, они очень обидятся. Но это их имперское подсознание очень цельное, в нем нет ущербности. Штаты ведь еще молоды, мировой империей они стали совсем недавно. Можно даже назвать точную точку отсчета: 1945 год, 6 августа. Конец войны с Японией. Моя родина перестала быть империей, на самом-то деле, уже сто лет назад. Где-то между саратовским погромом и тоже концом войны с Японией. Прямо мистические совпадения, да? А, может, еще раньше. Когда мы продали Штатам Аляску. Похоже на передачу эстафетной палочки. Короче, на деле империя давно перестала существовать, осталось лишь имперское сознание. Остались лишь кое-как пристегнутые друг к другу куски гигантской равнины и на этой равнине полное отсутствие человека, вот наше наследство, если перестать себе лгать. Но это страшно тяжело, Стефания, перестать себе лгать. На это человек мало способен. А народ это всего лишь собрание человеков. Варение их в собственном соку. В соку традиций, давно утративших смысл. Давно не отвечающих реальности. Вот в чем наша болезнь. Мы знать не хотим, кто мы на самом деле и где мы на самом деле. Наши представления о мире страшно искажены. Мы живем среди призраков и галлюцинаций. Мы думаем, что этот, созданный нами паноптикум, это и есть реальность. Но это лишь отражение нас самих, имперских людей без империи. Впрочем, будем справедливы, Стефания. То же самое можно сказать о каждом народе. Каждый народ живет в своем мифе. В общем-то, только в мифе он и живет. Каждый народ, в большинстве своем, состоит из детей, доживающих до пенсии. Взрослых мужчин и женщин в каждом народе очень мало и долго они не живут. Во всяком случае, до пенсии доживают редко. Вот их, как правило, и считают русофобами, врагами народа, злобными критиканами, неблагодарными сыновьями отечества, изменниками родины и т.д. и т.п. Я к ним, Стефания, не принадлежу. Увы. Из песочницы я, правда, уже вылез, но до зрелых лет все еще не добрался. Таких как я, тоже немало и нам, наверное, тяжелее других, потому что мы застряли в переходном возрасте. Вы себя помните подростком?

– Тут вы правы, - сказала Стефания.
– Хорошего было мало.

Вот тут я замолчал.

Странно было после такого жуткого монолога вот так молчать вдвоем.

Не о политике, о самих себе.

Как-то мне это редко удавалось вдвоем с женщиной. Помолчать о самом себе. Ничего, кроме бесконечных выяснений отношений я припомнить не мог. Или молчания друг о друге. Которое все равно кончалось выяснением этих же отношений.

– Знаете, Стефания, о чем я всегда мечтал?
– сказал я, чувствуя в груди изжогу.

– О чем еще?
– спросила Стефания.

– Я вам скажу, - отчаянно сказал я, как-будто от меня отворачивались миллионы, - это просто. Стоять ногами на собственной земле и знать, что я имею на это право и что это мое право священно. И что все мы, каждый на своей земле, которую каждый ощущает своими собственными ногами, все мы имеем на это священное право и это право будем отстаивать с оружием в руках. Хотя бы от той же родины, если она на эти наши права посягнет. Во имя самой себя. Но что это такое, родина сама по себе? Сон. Мираж. Бред сивой кобылы. Я больше не хочу ничего во имя родины, Стефания. Ни во имя чьих-то интересов, кроме своих собственных. Не хочу.

– Ну, - сказала Стефания, тут вы опять не туда попали.
– Нужно вам было на "Мэйфлауэр" сесть триста лет назад.

Я засмеялся.

– И потом, - сказала Стефания, - я не поняла, при чем здесь серая лошадь и как она может бредить?

Я еще посмеялся немного, потом ощупал ладонью горячий лоб. Кажется, я, действительно, заболевал.

Ну а что? Что человеку надо, чтоб излечиться от похоти телесной?

Чтобы тазы и ведра, брошенные в угол, окончательно заросли паутиной?

Очень мало ему для этого надо.

Всего-то, перейти от тайных вожделений плоти к открытому обличению социальных пороков. Над чем сам же я полтора часа назад ехидно хихикал. Что вызывало у меня только тошноту.

Эти желудочные противоречия и имел, наверное, в виду тот старый хрен, когда говорил, что человек есть не просто животное, но еще, увы, и общественное.

Меня, действительно, затошнило. Может, это было от голода, может, от того, что я хотел еще что-то добавить.

Мне все казалось, что я никак не могу поставить точку.

Оставить за собой последнее слово.

Всю жизнь мне не хватало последнего слова.

В этом, видимо, и была моя национально-государственная особость, страдать по последнему слову.

Здешняя цивилизация ограничивалась хорошо закругленными промежуточными тезисами, которые можно было при желании развивать до бесконечности, пристегивая к ним все новые законы и поправки к ним, смотря по ситуации, но для каждой данной ситуации этих тезисов вполне хватало.

Последнее слово там просто оказывалось лишним.

Даже несколько неприличным.

Даже, я бы сказал, вульгарным.

Мне лично это глубокое равнодушие к последним словам очень не нравилось. Я хотел сказать Стефании, что примиряюсь с этим лишь потому, что хуже правового государства только тоталитарное, но оказалось, что я один. Со своим бредом серой лошади.

Я догнал недовольную девственницу в полутемном проходном парадном с неожиданно знакомыми запахами. Через него мы молча вышли в узкий двор, тоже мощеный булыжником.

Двор замыкала стена с четырьмя толстыми ангелочками на воротах. Ангелочки сидели парами, глядя друг на друга и отвернувшись от Карлова моста, который возносился прямо над нами, выныривая из-за одних черепичных крыш и уходя за другие.

– Это Саска, - сказала Стефания, - а нам под мост.

– Я предполагал, - сказал я, - что вы здесь ночуете.

Она, наконец, улыбнулась.

– Нет, - сказала она, - до этого я еще не дошла. Хотя все может быть. Ночую я у Здены. Пока.

– А потом?

– Сниму что-нибудь.

– Есть у кого?

– Мир не без добрых людей.

– С поговорками у вас не слабо, - сказал я.
– Если не считать серой лошади

– Да, - сказала она как-то невпопад, - все же пол-года в Питере.

– Способная, способная студентка, - сказал я.

Мы прошли под мостом и вышли к Лужицкому семинарию.

Уже начинало смеркаться и людей почти не было. Пожилая японская пара брела нам навстречу. У мужчины поблескивал на груди большой фотоаппарат с отверстым раструбом огромного объектива. Японцы выглядели одинокими и покинутыми. Они с печалью взглянули на нас.

– Запишите мой телефон, - сказал я.
– На всякий случай.

– Ваш телефон у меня есть, - сказала Стефания.
– И адрес тоже.

– Да?
– сказал я.

– Я взяла у Ярды, - сказала Стефания.
– На всякий случай.

Только тут мне наконец по-настоящему захотелось кофе. Страшно мне захотелось кофе. Постыдно, за ее счет, только не "Старого егеря" за свои кровные. Проклятое это кофе, превратившееся уже в какой-то маниакальный символ, кофе еще хотя бы на пол-часа, только не очередную ночь с пьяным чтением чужой поэтической продукции.

– Может, все-таки кофе?
– спросил я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком заискивающе.

– Спасибо, - сказала она очень мягко.
– Я уже тороплюсь.

До остановки трамвая у "Малостранской" мы шли молча и быстро. С реки снова задул холодный ветер. Над Летенским холмом тяжело двигалось набрякшее темное небо. Где-то за Штваницким островом оно вдрг распоролось, перекатисто треснув. Я поднял воротник куртки. В такую бы погоду да за столик в теплой гостиной, греть руки стаканом чая, все-таки чая, чая, смотреть на ливень. Хорошо бы еще при этом кто-нибудь что-нибудь говорил. Что-нибудь простое. Как это, как мычание. Тебе, скажем, одну ложечку сахара или две?