Чтение онлайн

Вчера дежурил Сергей. Она зашла к нему и села не к столу, а сбоку, где стояла длинная, разгороженная на восемь мест скамья, какие ставят в кинотеатрах. Здесь, в кабинете, скамья выглядела довольно нелепо и служила предметом для шуток. Сергей называл ее «скамьей подсудимых», – на ней часто усаживались те, кого он распекал. Впрочем, Мая Реутова предпочитала эту скамью в тех случаях, когда приходила ругаться с начальством.

– Опять нашего диспетчера премии лишили, – сказала она. – Человек работал, старался… Прямо хоть из своего кармана плати.

– Он старался, – сказал Сергей. – Два раза фабрику затопил. И вам это известно не хуже, чем мне. Людей надо учить. Ясно, товарищ Реутова?

Он говорил не повышая голоса, тем спокойным, разъясняющим тоном, каким говорят с детьми. Неопытному собеседнику такой тон мог показаться слишком миролюбивым и потому обнадеживающим. Но Мая знала, что, если Сергей говорит так внятно и раздельно, слегка нажимая на каждом слове, с ним бесполезно спорить.

– Людей надо учить, – повторил он. – Мы и так слишком щедры. Чихнул человек – ему премия. За счет государства. Одному поощрительная, другому – утешительная…

Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, спрятав руки в карманы брюк.

– Привыкайте к новым критериям, – сказал он. – То, что вчера было хорошо, сегодня только нормально, а завтра – просто плохо. У шахтеров учиться надо, вот что.

– Всю жизнь у шахтеров учимся, – обиделась Мая. – Поставь к нам углесосы, мы их тоже поломаем.

– Поломать-то вы поломаете, не сомневаюсь. А вот починить сумеете ли? Это вопрос.

– Любишь ты шахтеров, – сказала Мая. Она поднялась, чтобы уйти. Но не уходила. В общем, она понимала, что с премией ничего не получится. Просто это был ее долг – заступиться за своего. И еще хотелось повидать Сергея, Узнать, как они веселились вчера без нее. Она больше всего боялась, что Сергей будет с ней сочувственно ласков. Нет, он был таким, как всегда. И это по-своему утешило ее.

«Может быть, я и правда не нуждаюсь в сочувствии, – думала она теперь. – Ну, приехала. И уедет. И все будет по-прежнему».

– Ты чего не пришла вчера? – спросил Сергей.

– Так что-то. Закрутилась. Весело было?

– Как всегда.

– А кто был?

– Все те же. Павлик, Саша…

Она ждала, что он скажет «Стах». Но он не сказал. И она опять подумала, что он жалеет ее, и лицо ее вспыхнуло от возмущения и гордости.

В доме повешенного не говорят о веревке. Но здесь, слава богу, еще никто не повесился.

– Да, между прочим, – сказал Сергей. И она подумала: сейчас он скажет, что и Стах был тоже. – Давно ты была на гидроотвале? – сказал он. – Съезди посмотри. И Хабанец пусть посмотрит. Я туда заезжал вчера. Похоже, что мы теряем уголь.

– Хорошо, – сказала она.

Мая видела ее. Только раз. В автобусе. Мая возвращалась с фабрики. И сразу поняла, что это она. Не так по внешности или по одежде, как по говору. По тому, как она спросила кондуктора, сколько стоит билет до поселка. У нее был типичный московский говор, знакомый тем, кто когда-то жил в Москве.

Невидимые соперники кажутся неодолимыми. Мая обрадовалась, что Тамара оказалась такой «нестрашной». Она была даже слегка разочарована, так как ожидала увидеть женщину необычайную, прекрасную. Женщину, достойную стихов и песен…

Та, что вошла в автобус, была миловидна, моложава. Именно моложава, а не молода. У нее было грустное, чуть усталое лицо, с тонкими лучиками возле глаз, особенно заметными на загорелом лице. На ней была пестрая ситцевая юбка и белая кружевная блузка. Что-то беззащитно-юное было в линии ее подбородка и высокой смуглой шеи, оттененной белым кружевом.

Наверно, она тоже догадалась о чем-то, потому что стала смотреть на Маю. Сначала исподволь, потом все откровеннее. Они не обменялись ни словом. Просто смотрели друг на друга, молча, чуть с вызовом, как умеют смотреть только женщины…

Вечер был томителен и долог. И как все бесполезно прожитые вечера, казался еще прекрасней. Медленно гасла багровая полоса на западе. Тянуло откуда-то дымом, горелым кизяком. Над холмами, за балкой, зажглась первая голубая звезда. От всего – от темного силуэта холмов и голубой звезды над ними, от горьковатого запаха дыма – веяло небывалым покоем, какого давно не знало ее сердце. Может быть, потому, что этот летний вечер не принадлежал им, Тамаре и Стаху. Потому что они были разлучены и он дежурил сейчас и сидел один в своем кабинете с надписью «Дежурный по шахте».

Время близилось к десяти. Дважды Маина рука тянулась к телефонной трубке и отдергивалась, словно трубка была под током. «Что, если он ждет моего звонка, – думала она. – Ведь я всегда звонила ему прежде… Звонила, чтобы услышать его голос. Но теперь мне мало голоса. Я не видела его слишком долго. Я должна увидеть его лицо…»

Она собралась быстро. Так быстро, что сама удивилась. Ее пальцы словно только и ждали минуты, когда она начнет собираться. Она спешила, как спешат в театр, боясь, что опоздают к первому действию. Или на вокзал, с которого вот-вот отойдет поезд.

Только на улице ею вновь овладело чувство покоя. В окнах уже горел свет. У Бородиных горланил телевизор и слышались голоса. Наверно, были гости.

«Сегодня я счастливее тебя, – подумала она. – Я его увижу. А ты будешь есть пирог с орехами и рассказывать про Стендаля…»

Стендаль родился в Гренобле, в провинциальном городишке на севере Франции. Но своей родиной он считал Милан, итальянский город, где жила его любовь. И умирая он просил начертать на могильном камне: «Здесь покоится Анри Бейль, миланец».

Это Стах рассказал Мае. Он читал Стендаля, словно письма от нее. В тот раз он сказал: «А знаешь, пожалуй, это правильно. Считать своей родиной не тот город, где ты родился, а тот, где впервые полюбил».

«Значит, моя родина здесь, – подумала она. – В этой степи».

Никогда она еще не любила так. Даже того, первого, с которым столкнула ее судьба.

Она миновала поселок и шла по темной дороге туда, где среди темной степи сияли огни гидроблока. Ярко освещенный шахтный двор был пуст. Тихо было и в небольшом вестибюле, где днем всегда толокся народ и звенели стаканы и ложки в буфете. Сейчас буфет был закрыт. Все лишнее исчезло. Все самое важное, ради чего горели эти огни, было глубоко под землей и в тиши кабинета, где сидел дежурный по шахте – человек, отвечающий за эту ночь.

Он обрадовался ей. И она ужаснулась его спокойной радости. Так радуются случайному спутнику в трудной дороге.

– Присаживайся, – сказал он. – Куда собралась?

Он разглядывал ее, словно не понимая, зачем она здесь.

– К тебе, – сказала она. – Что-то соскучилась. Дай-ка папироску… – Он протянул ей пачку, но сам курить не стал.

– Соскучилась, значит, – сказал он и слегка смутился.

Она, прищурясь и пуская дым, вглядывалась в его лицо.

Он как будто еще сильней загорел, был чисто выбрит.