Чтение онлайн

Тагер Елена Михайловна, [0] горемыка. Судьба как будто умышленно испытывает ее выносливость, не давая отдохнуть. Когда познакомился я с ней — в начале тридцатых годов — считалась она хорошей писательницей, да и в самом деле писала талантливо. Немножко слишком, как говорят формалисты, орнаментально. Она чувствовала себя ученицей Ремизова [1] , Замятина скорее. И поэтому одна из лучших ее книг начинается так: «Хухреват был поп, а попадья была телоносна». И даже в те времена, когда к подобному речевому ладу ключ еще не был утерян, нужно было некоторое напряжение, чтобы одолеть бесстыдное богатство языка. Но сама книжка была хороша. Когда переехала Тагер в наш дом, точнее, когда переехали мы на канал Грибоедова, 9, в писательскую надстройку, познакомился я с ней поближе. Узнал, что мужа у нее нет. Кажется, умер. Было у нее две дочки. Старшая очень красивая, привлекательная, с мягкими движениями и кроткими глазами. Подросток еще. И младшая, строгая, но шустрая, очень земная, во все дела дома вникающая, самостоятельная Машка. Литературные дела у Тагер шли лучше, чем можно было ожидать — побеждала ее сила. Она своего добивалась неотступно. Но куда девалась ее женская сила? Она жила одна, одна растила девочек. Было у нее много приятелей и друзей — и… никого! Когда старшей девочке исполнилось лет пятнадцать — шестнадцать, она умерла после аппендицита. Меня охватил ужас. Я любовался ею при редких встречах в нелюдимых коридорах надстройки. Только поздоровается — и словно свежим воздухом повеет, бывало, от ее кротости, женственности, благожелательности. На похоронах поразила меня Машка, младшая. Ей было, вероятно, уже лет семь. А она бегала по кладбищу, играла, всем своим видом показывая: «Ну вас, с вашими глупостями». Об умершей Елена Михайловна сказала кому-то из близких: «Это первый раз, что она огорчила меня за всю свою жизнь». Все с тем же упорным видом, большелицая и длиннолицая, телоносная; неотступно продолжала она жить, выдержав этот страшный удар. С издательствами дралась с переменным успехом. Поставили в Областном ТЮЗе у Мокшанова ее пьесу [2] . И вдруг в 37 году исчезла. Словно сквозь землю провалилась. Машку взяла тетка Тагер, старушка. Прошли слухи о смерти Елены Михайловны. Прошла война. После войны услышали мы, что Машка вышла замуж и родила девочку. А в прошлом году вдруг узнал я, что Тагер на свободе.

И вот, несколько дней назад появилась Елена Михайловна у нас, в берете, похожая на карточного валета, только седая. Но все такая же. То, что она рассказывает, невозможно, точнее, не в силах я записывать. И определяет это больше не ее, а время. Надо только сказать, что все она выдержала. Судьба должна это зачесть. И внешне — кроме седины — ничего нет в ней нового. Везла она с собой из Казахстана кошку, через все пересадки и приключения. А в Саратове у Машки оказалась своя. И саратовская так била приезжую, что пришлось ее отдать «в хорошие руки, в очень хорошие руки!» У Машки, как выяснилось, уже большая дочка. И Елена Михайловна, улыбаясь, полезла в сумочку. Я думал за карточкой. Но она достала конверт, а из конверта локон до странности золотого цвета. Взяла у внучки. Значит, не думает возвращаться. Боюсь, что Саратов был для нее еще одним испытанием. После этого жила она в Москве. Но там сейчас никого не прописывают. И вот приехала она устраиваться в Ленинград — седая, по — прежнему телоносная, нескладная, все с тем же упрямым, неотступным выражением всего существа. Но теперь уже совсем одинокая.

Перехожу к букве «У». Управление по охране авторских прав. [0] Когда пришел я туда в первый раз, называлось оно, кажется, иначе. В 1929 году. Как будто еще МОДПиК [1] . И встретили меня там неприветливо, когда получал я свои авторские, очень маленькие, за «Ундервуд». Исчислялись они, как и теперь, процентом с валового сбора, а билеты в ТЮЗе были очень дешевые, чуть ли не бесплатные. Затем увидел я там впервые Андрея Семеновича Семенова. Глаза черненькие, близко поставленные, нос хрящеватый и горбатый, лицо худое, вытянутое, небольшое, как сам Семенов, выражение губ скорбное, или ожесточенное, или оскорбленное. Темперамент бешеный, но взятый в кандалы, ходящий в ярме. Хотелось бы мне хоть в щелочку заглянуть, разглядеть, какие разрушения и чудовища породила загнанная внутрь сила в душе этого глубоко современного создания. О разрушениях и чудовищах говорю потому, что по ряду проявлений чувствую, что оседлан, взнуздан и взят в шоры он не к добру. Я и на себе испытал в начале тридцатых годов его норов. Он взыскал с одного меня долг общий мой и Олейникова за книжку «Газета». Олейников служил в Детгизе и у него выходили книжки, но он, Семенов, удержал полностью и без того ничтожные мои авторские только из неопределенной ненависти. Зато долг Нардома мне не взыскал.

Жаркое лето 33–го года. Мы сидим в Сестрорецке без копейки. Иногда не хватает даже на обед. Сняли чердак над Кавериными за 250 рублей. С дачевладельцами кое- как расплатились и пропадаем от безденежья. Настроение отличное. Народный Дом, открывший Музыкальный детский театр, где шел «Остров 5 к» [2] , не заплатил мне ни гроша, хоть пьеса уже и прошла. Они должны мне по договору 500 рублей. И вот отличное настроение мое гаснет: надо ехать в город к Семенову узнать, взыскал ли он эту сумму, по тем временам очень заметную. Я предвижу, что не взыскал. У Нардома запутанные денежные дела. Семенов, с такой простотой взыскавший с меня чужой аванс, в данном случае ничего предпринять не в силах, по его словам. И как говорятся эти слова! Однажды он крикнул, когда я вошел в отделенный фанерой закуток, где Андрей Семенович властвовал за письменным столом с папками и пишущей машинкой: «Подождите в коридоре, видите, что я занят!» При встрече с грубостью и открытым оскорблением я, к сожалению, тупею. И долго отходил я от посещений по Охране моих прав. Наш чердак с длинным окном виден был из окна вагона, когда поезд переезжал мост через канал перед Сестрорецком. И всегда вдали, в окне этом, в зелени деревьев я видел тоненькую фигуру в белом — Катя ждала меня, глядела, еду ли я. И я махал ей рукой, подавал знак, и она отвечала мне тем же. И среди своих я забывал, наконец, об искалеченной, садистической душе, пылающей серным пламенем за фанерной перегородкой. А через неделю опять отправлялся дышать этой отравой: деньги-то нужны были! Но он их так и не взыскал в мою пользу. С течением времени отношения мои с Семеновым резко изменились к лучшему. Я увидел, какие проходимцы толкутся вокруг ВУОАП, и понял, что грубость Семенова с незнакомыми имеет и другие основания. Не одно только желание дать выход душащим его страстям. Разглядел, как он трудоспособен. Оценил знания его в области авторского права. Понял, как всем работникам управления отвратительно следующее обстоятельство: получая гроши, платить крупные деньги людям, которых они не уважают. Едва Семенов решил в душе своей, что я не проходимец, отношение его отношении ко мне резко изменилось. Но чувство, образовавшееся вначале, не совсем прошло.

В моей душе не прошло чувство от скованного, беснующегося, а может быть, и бесноватого существа, нападавшего на меня от избытка каких-то темных сил. И как ни дружелюбно мы теперь разговариваем, я вспоминаю, что видел его голым, и какое это невеселое зрелище. Столько же, сколько Семенова, помню я Марию Васильевну. Это она выписывает тебе причитающийся гонорар. Подсчет производится с начала года: выписываются все суммы, причитающиеся тебе, потом все, что ты получил с начала года, и ты, трепеща, ждешь, что получится после того, когда из первого итога будет вычтен второй. И Мария Васильевна, горемыка и одинокая женщина, потерявшая единственную дочку. Только у нее и есть на свете, что мать, да и та все хворает. Живет Мария Васильевна в крошечной комнатке — потеряла площадь в эвакуацию. Хворает. У нее что-то со щитовидной железой. Она коренастая, с большим, излишне плоским лицом, с белыми глазами, за последние годы чуть излишне выпуклыми от болезни ее. И в ней бродят и не находят выхода силы. Она никак не может их направить себе на пользу, а все сердится. Мы с нею, кажется, в дружеских отношениях, но как ненавидит она всех, кто попадет под сердитую руку, и как ненавидят ее сотрудницы. Большая часть из них. До войны, когда помещалось управление на улице Росси, работал там бухгалтер длинный — длинный, с худым лицом, со щеками, румянец которых отдавал в коричневое. Не в пример остальным, крайне вежливый. Всегда старающийся помочь тебе. Известный как отличный финансовый работник. И вдруг — удар грома. Выяснилось, что он в течение нескольких лет растратил какую- то неслыханно большую сумму. Его судили, приговорили к расстрелу, но заменили приговор пятнадцатью, кажется, годами и сразу взяли на финансовую работу в недрах органов — так, во всяком случае, рассказывали. Вторая крупная растрата обнаружилась в конце войны. Очень привлекательная женщина, молодая, с кротким лицом. Говорили, что она возлюбленная Андрея Семеновича. Несчастная покончила самоубийством. Своеобразное учреждение, собирающее деньги, и крупные деньги, ВУОАП уже имеет своих мучеников, свои жертвы. В выплатной день — дым стоит столбом. Мученица- кассирша, страдающая бронхиальной астмой, глухо, мягко, глубоко кашляя, выдает по ордерам деньги и жалуется, что перегородка комнаты не до потолка.

Сколько ни проси — в коридорах все равно курят. Там тесно. Очередь к Марье Васильевне. В дымной полумгле видишь полную женщину, вдову опереточного сценариста, молодых авторов эстрадных песенок. Длинного старика, всегда полупьяного, со страстью осуждающего неведомо кого. Кто он? Не знаю. При встречах здоровается с таинственной улыбкой. Иногда говорит: «А помните, как мы встречались в Кирове?» Хоть убей, не помню. За что он получает авторские? Они, как заметил я, встречаясь с ним у кассирши, невелики. Не превышают ста рублей. Аранжировал что-нибудь. Перед кабинетом Андрея Семеновича светлее. Здесь несколько кресел. Овальный столик. Полно и тут. Все оживлены — в получении денег есть нечто возбуждающее. Кроме того, примешивается элемент игры: отчеты пришли, но никто не знает, сколько придется на его долю, да и вообще получит он что-нибудь, когда Мария Васильевна подсчитает два столбика и вычтет один из другого. Вроде как бы лотерея. Есть среди присутствующих и авторы, которым ничего не причитается, и они знают об этом. Но и они ждут, надеются перехватить что-нибудь у тех, кто посчастливее. Раз в декаду взбираются по крутой лестнице на пятый этаж драматурги и композиторы. В бухгалтерии стучат счеты. К Андрею Семеновичу, постучавшись, входят подписывать получившие от Марии Васильевны ордера, глухо кашляет кассирша. Клубами ходит табачный дым. В невыплатные дни в коридорах тихо, работает без устали только аппарат. Да после трех сидят у Андрея Семеновича люди, пришедшие посоветоваться о своих авторских делах. Иной раз удаляется Андрей Семенович в суд, защищать права авторов. И я со страхом думаю, что будет, если начнутся какие-нибудь реформы в области авторского права. ВУОАП учреждение нервное, строгое, но стольких кормит, подкармливает, защищает. Ничего, кроме хорошего, мы от него не видели. Дай ему бог здоровья.

Уварова Лиза. [0] Характер трудный, склонный к самомучительству. И к мучительству. Когда встретил я ее впервые, тридцать с лишним лет назад, была она очень хорошенькой, очень молоденькой тюзовской актрисой. Она и Капа Пугачева были красой и гордостью театра. Лучшими травести.

Теперь Лиза Уварова совсем другая. Уже давно рассталась она с ролями травести. Впрочем, и в молодости,

в 29 году, сыграла она роль старухи Варварки в пьесе моей «Ундервуд». Я настоял на том, чтобы ей дали эту роль. Мне казалось, что она отличная характерная актриса. Она сыграла маленькую роль в каком-то некрасовском водевиле [1] по случаю какой-то памятной даты. И я твердо уверовал в то, что она характерная. В «Ундервуде» играла она отлично. Теперь, по общему мнению, она актриса острохарактерная, «гротесковая», как написали в последней рецензии [2] , и играет она уже не в ТЮЗе, а в Театре комедии. Играет она много. Умна. Владеет французским языком. Комната обставлена с необыкновенным вкусом. И просто. Небольшая, но отличная библиотека. Самостоятельна материально. Кроме театра, работает на радио. Золотые руки. Она бутыль из-под чернил, похожую по форме на старинный штоф, расписала маслом так талантливо под екатерининский, что весело смотреть. И вряд ли хоть минуту в своей жизни была она счастлива. Ни когда была она женою Гаккеля, ни в замужестве за Чирковым. После каждой премьеры — в молодости — плакала она, что провалила роль, и ее общими силами утешали. Но вряд ли она хотела утешений. Она из той породы женщин, что, уставши, не отдыхают, а принимаются мыть полы в доме или стирать белье. Они свои раны не залечивают, а раздирают. Она теперь одинока. Но, и окруженная близкими, умела мучиться. А теперь комната ее, на которую так приятно смотреть, для нее — вечный застенок, где она и палач, она же и жертва. Мучает она и всех, кто подвернется, — искаженная, изуродованная душа. Не хочется говорить о ней подробнее, потому что к таким старым знакомым привязываешься в конце концов. Да еще она только что сыграла в моей пьесе [3] . Да еще и праздник сегодня. Закончу на этом об Уваровой, хоть мог бы и продолжать.

Следующая запись в телефонной моей книжке — Финляндский вокзал.С ним связано много. Близок он мне стал особенно в лето 29 года, переменившее всю мою жизнь. Тогда жил я напряженно и несчастливо и так счастливо, что кажется мне, что сохранилось это время, не могло исчезнуть, отпечаталось вовеки, открой дверь и войдешь. В те дни я, уклончивый и ленивый и боящийся боли, пошел против себя самого силою любви. Я сломал старую свою жизнь и начал новую. И в ясности особенной, и как одержимый, как в бреду. Все это было так не похоже на меня, что я все время думал, что умру. И в самом деле старая жизнь моя осенью умерла окончательно — я переехал к Катюше. Тогда Наташа четырехмесячная с матерью и бабушкой и Колей жили в Токсове. Жил там же Маршак с семьей. Еще какие-то знакомые появились там и исчезли, как призраки ушли со старой жизнью. Особенно напряжен и даже страшен был июль, когда заболела Катя. Мы ждали ребенка, но кончилось это ожидание бедой, и я отвозил ее в больницу. И вернувшись, она все температурила, и ей вспрыскивали морфий, и так же вдург она поправилась. Худенькая, словно не имеющая веса, с огромными глазами, удивительно красивая. И кроткая, вся ушедшая в любовь. Самоотверженно и просто. И когда уезжал я в Токсово, провожала она меня на вокзале — вот как запомнился он первый раз. Она шла за вагоном по дощатому перрону, пока поезд не наберет хода. И вагон бежал над городом по высокой насыпи. Ревели моторы во дворе авиационного завода. За окнами серых корпусов какой-то больницы двигались люди в белых халатах. Мы пролетали по мосту над шоссе — и все у меня было окрашено, пронизано тем новым, до смертельной силы новым чувством. Да и в самом деле я старый, прежний умирал, чтобы медленно — медленно начать жить. До тех лет я не жил. Вероятно, вся толпа, все пассажиры были другими, масса мелочей, определяющих быт, были другими. Наступал конец нэпа, конец двадцатых годов. Но все с тех пор менялось так постепенно и неуклонно, что я не вижу этой разницы. А она, конечно, очень велика. И перемены продолжаются. Давно ли я записал, что электричка гудит низким как бы влажным голосом, напоминающим теплоходы. А сегодня свистит она, словно детский свисток.

В тридцатом году Наташе сняли дачу в Песочной. В те времена туда требовался пропуск, местность считалась пограничной. Но я, по бездеятельности своей, не мог заставить себя идти заполнять анкеты, добывать справки. И, отправившись на станцию, купил билет до Сестрорецка и поехал в первом же поезде, идущем по Белоостровской линии. И уже в пути узнал, что поезд идет только до Левашова. В Левашове попытался я нанять лошадь у застенчивого финна, ожидавшего пассажиров. Он заломил такую несусветную цену, что я предпочел идти пешком. И все путешествие мое, хоть и продолжалось оно не больше часа, запомнилось как необыкновенно счастливое. Теперь я понимаю, что, оторвавшись от привычных мелких забот, выйдя хоть на час из колеи, я почувствовал самую основу своей жизни, напряжение, силу счастья, которые испытывал в новой своей жизни. Потом с того же вокзала езд ияв 31 году к Наташе в Разлив. И опять первая по 'здка была с приключением. Я взял билет до Разлива, а поехал круговой дорогой, через Белоостров, думая, что имею на это право. Кондуктор хотел оштрафовать меня, но я был нищ и уговорил его отпустить меня. Что он и сделал. И я от Курорта до Разлива опять шел пешком. Всего не перечислишь. Я входил в невысокое здание вокзала, брал билет и под стук колес словно отрывался на час от забот, делался безответственным. Словно пьянел. Голова работала живее. То вспоминались мне давние поездки, ранние утра на каких-то станциях в ожидании пересадки. То вспоминалось то, чего не было, но как будто и было. Увидишь пешехода, идущего дорожкой через поле где-нибудь за Парголовым, и вдруг словно окликнет тебя: постой — что это? Когда пережито нечто подобное? Ты шел? Или видел друга, идущего к тебе? В пути мир приобретает особую как бы прозрачность. Видишь не то пережитое и забытое, не то что-то существующее за видимым. Сейчас Финляндский вокзал стоит в лесах. Он погибнет в старом своем качестве и воскреснет в новом. Он уже умирал в войну и воскресал. Я не боюсь перемен. То, что было, оставило прочный отпечаток в душе. А новый вокзал — пусть будет новый. И я теперь не тот. Познакомимся?

Флоринский Глеб Андреевич, [0] артист Театра комедии. Познакомился я с ним близко в эвакуации. Человек той

самой оскорбительной для обладателя одаренности, когда не хватает пустяка. Ему самому не видно, но холодные и безжалостные точные измерения в конце концов показывают, что не хватило полсантимотри в очередном прыжке. Да что там измерения — все видят. В отличие от спортплощадки, где надо измерять сантиметром или включать секундомер, тут весь зрительный зал — точный прибор. Несомненно одарен литературно. Здесь мешает актерское безразличие к форме. Он играл такое количество ролей в пьесах, написанных на все лады, что выразить свое и на свой лад не испытывает необходимости. Но пьесы его имели все же больше успеха, чем его актерские работы [1] . Длинный, с лицом худым и узким, не слишком благодарным для грима, он не заражал зрителей своей уверенностью. Этой уверенности не хватало. Она была слишком малоподвижна, не гибка и громка, чтобы внушать к себе полное уважение. Впрочем, эта уверенность, возможно, и не была поддельной. На собраниях Глеб выступал так же решительно, громко, часто задевая больше, чем хотел. Есть одно свойство, выработавшееся у нас, вряд ли понятное кому-нибудь в мире. Свойственно оно, главным образом, интеллигенции. Части ее. Впервые я услышал о нем от завлита Калининского театра, пожилой женщины, с которой познакомился вскоре после войны, в поезде. Зашел разговор об отступлении. Она рассказала, как ушли артисты из города. Прямо из театра. Многие не успели разгримироваться. И она ушла с ними. Квартира, вещи — все было брошено. Сын — на фронте. Муж с заводом эвакуировался на восток. «Вышла за город, оглянулась — трассирующие пули, осветительные ракеты, пожары. И никого у меня нет, не о чем беспокоиться. И такое счастье от этого на душе, так свободно!» Должен оговориться. Время воспитало и ряд людей необыкновенно, копеечно расчетливых. Отсюда — пять счетчиков на пять жильцов в коммунальных квартирах. Или в доме ИТР в одной из квартир погибали от крыс, но не могли завести кошку. Жильцы не в силах были договориться, кому ее кормить. Один знакомый молодой плотник сидит на чае и хлебе — копит на мотоциклет. Копящих особенно много. Флоринский принадлежал, как и большинство актеров, к милому моему сердцу, первому разделу людей. Легких!

Когда познакомились мы в эвакуации, в Сталинабаде, жили они в одной комнатке вчетвером. Флоринский с женой, Натальей Александровной, с падчерицей нежной и тощенькой по имени Лирика и с очень хорошенькой родной своей дочкой Леночкой. Когда по дороге в Сталинабад проезжал театр мимо Сталинграда, на станцию вышли родные Флоринского или Натальи Александровны — не могу вспомнить. А с ними собачка по имени Тришка, карликовый пудель, не больше болонки, с черными разумными глазками, едва видными в белой, длинной, вьющейся шерсти. Девочки пришли в такой восторг от Тришки, что хозяева ее подарили Флоринским, и собачка отправилась в путешествие к Каспийскому морю и дальше на пароходе к Ашхабаду и Сталинабаду. И сама того не подозревая, все дальше и дальше уносилась Тришка от неминуемой смерти. Придешь к Флоринским, и встречает тебя лай Тришки, это прежде, чем скажешь «здравствуйте». И лай это не сердитый, нет — восторженный. Собачка, чуть не плача, шерсть у глаз влажная, приветствует знакомых, прыгая, перебирая всеми лапами, изнемогая от избытка чувств. И вся большая семья Флоринских встречает тебя с той драгоценной приветливостью, которую научился я так ценить за свою жизнь, особенно в эвакуации. Здесь и в самом деле рады тебе. И здесь легко. И хозяева веселы, хоть и нет у них ни кола и ни двора, а будущее — неясно. И я до сих пор испытываю удовольствие, увидев длинную фигуру Флоринского, с головою чуть склоненной набок, с улыбкой на худом и длинном лице. Я не знаю его полностью, да и знать не хочу. В гибельные для театра, да и для Акимова годы силы, неиспользованные в искусстве, забродили, его потянуло к административной власти. Но и тут не хватило ему до звания мастера спорта двух — трех сантиметров. Мы давно не виделись. И Лирика и Леночка выросли и вышли замуж, и у Флоринского теперь две внучки. Но он мало постарел — бережет силы, все та же актерская легкость и беспечность. Даже строгие годы борьбы за власть в театре не состарили его. И я любуюсь им и не желаю углублять своих знаний о нем.