Чтение онлайн

– Можешь присоединиться, если хочешь. Ничего помпезного, только приставка и пицца у Соно. Может, парочка коктейлей.

Кёнсун посмотрел в Ханылево лицо, надеясь, тот понял, что в его словах «может» было лишним. Кван хмыкнул.

– Вы, ребята, часто налегаете на спиртное. Но я в деле, будет здорово. Что по подарку?

– Притащи свой зад. Этого будет достаточно.

– Довольно дёшево, – заметил Соно. Парни прыснули.

Ханыль усмехнулся.

– Вы собираетесь сегодня?

– После наказания, часов в шесть на стоянке. Ты будешь? – спросил Чхве уже серьёзно.

Блондин кивнул и помахал парням, уплывая в сторону своей подружки, и Кёнсун подумал, что Ханылю рано или поздно придётся решить, что ему важнее – футбол, девчонки или музыка. Потому что близился фестиваль, и им нужно было подготовиться – теперь у Кёнсуна было гораздо больше причин не желать опозориться.

– Так, – он хлопнул по бёдрам ладошками. – Есть ещё кое-что.

Все молча вернулись к своим делам, но продолжали слушать его вполуха.

– Я разговаривал с Сокхваном вчера по «Фейстайму», – начал Кёнсун. Парни уставились на него, снова отложив книжки и еду. – Да-да. Но на этот раз я не в депрессии. Может, совсем чуть-чуть. Одной ногой. В остальном – всё нормально. Он сказал, – брюнет замолчал на мгновение и облизнул губы, томя всех в ожидании продолжения. – Сказал, что приедет. На фестиваль.

– Ого, – подал голос Йесон.

Минджун сильно нахмурился.

– Что ты думаешь делать? – пробормотал Соно рядом.

Чхве вопросительно взглянул на него.

– Ничего. Наверно. Не знаю пока. Это было внезапно, и я пока ничего не придумывал.

Он соврал. Он занимался планированием их встречи с самого утра, начал это ещё едва продрав глаза под дребезжащий будильник.

– Хорошо, – ответил Соно.

Нехорошо, пронеслось в голове Кёнсуна; очень нехорошо.

В тот день в качестве наказания Кёнсун и Минджун должны были прибраться в кабинете естествознания после уроков. Это было лучше, чем писать сочинение на какую-нибудь идиотскую тему, вроде «кем я вижу себя через шестьдесят лет», и лучше, чем уборка школьной территории – куда отправили Соно и Йесона. На улице опять пекло, как будто сентябрь пытался быть июлем, калифорнийский зной бил по стёклам и жёлтым спинам наказанных школьников в полиэтиленовых комбинезонах у входов в корпуса. Кёнсун видел их из открытого настежь окна и искренне им сопереживал.

В другой стороне, на огромном футбольном поле проходила тренировка школьной команды. Они разминались, бегая уже который круг подряд; на зелёной площадке неподалёку разучивали речёвку чирлидерши с убранными в высокие хвосты волосами, одетые в кроп-топы и короткие тренировочные шорты. Минджун всегда издевательски звал их «jeunesse dor'ee», что в переводе с французского, на который он ходил всю старшую школу, означает «золотая молодёжь», как в том фильме начала двухтысячных. Всё, что они обычно делали, это красили губы в школьных коридорах, постоянно тусуясь у своих шкафчиков, и обсуждали всех подряд, как какие-нибудь трещотки. У всех этих девчонок были бесконечно длинные загорелые ноги в дурацких гольфах, лоснящиеся шёлком в солнечном сиянии; каждая из них сидела на смертельно опасных диетах, чтобы фигура оставалась поджарой, и пренебрежительно общалась с любым представителем «неспортивной лиги».

Но Минджун был исключением. Он говорил: «каждая девчонка, какой бы высокомерной и неприступной она ни была, хотела бы оседлать настоящего плохого парня, а футболисты не плохие – они тупые», зато Минджун тупым не был, а образ плохого парня чертовски ему шёл, и Кёнсуну ничего не оставалось, кроме как верить ему. Большую часть времени Ким выглядел, скорее, как студент художественного университета, носил прямые брюки, аляпистые рубашки, пиджаки, но на тусовки и выступления всегда наряжался как какая-нибудь секс-икона в своих узких джинсах и с глубокими вырезами, с банданой во влажных вьющихся волосах. Перед таким Минджуном невозможно было устоять, и любая понравившаяся ему красотка непременно уходила потом вместе с ним.

Ким намывал пол, потому что ему нравилось заниматься физическим трудом, – но Кёнсун думал, что тот просто любит воображать себя со шваброй рок-звездой с микрофонной стойкой, слушая музыку в наушниках. Кёнсуну достались парты и доска; он еле добился того, чтобы на ней не остались белые разводы от мела. Он слышал, что в более развитых городах уже использовались вовсю доски с фломастерами, но в их школе такого обновления ещё не произошло. Кёнсун завидовал, потому что у него была ужасная аллергия на мел; от него у парня всегда слоилась кожа на пальцах.

Кёнсун натирал парты одну за одной, и на последних рядах застопорился, потому что там было написано: «пидоры горят в аду», и он поджал губы, насыпая на чернила больше чистящего средства. Кёнсуну не нравилось размышлять о ненависти, но это была действительность, в какой он жил: политкорректность, терпимость, принятие, – все эти высокие термины украшали только верхушку реальной ситуации, сглаживали углы, именовали дерьмо шоколадным кексом.

Чхве мог бы поклясться, что законы в школах всю его жизнь были похожи на тюремные нормы общения: ученики объединяются в группки по интересам, это само собой, умники и умницы, спортсмены и спортсменки, странные, популярные, эмо и кучи других; однако был ещё один критерий, который Кёнсун просто терпеть не мог – расовый критерий. Именно благодаря ему, Кёнсун догадывался, он постоянно был в окружении корейцев. Это происходило на подсознательном уровне; сколько бы он ни пытался найти причины, – Сокхван, его семья, помощь в благоустройстве, – всё это имело один конец, разгадку, типичную закономерность. Разрушить её сумел только Кван Ханыль, и, если честно, то Кёнсун даже не задумывался, почему. Ответ казался ему очевидным – он просто другой, вот и всё.

Будучи азиатом-геем – он не кричал о своей ориентации, но и не скрывал её, – даже в США, Кёнсун страдал, потому что не мог просто подойти к понравившемуся парню – уж точно не к представителю другой нации, это было бы ещё хуже и сложнее – и сказать ему о своей симпатии. Кёнсун не знал, было ли так во всех школах Америки или только в городках типа Модесто, но его наивной части очень хотелось верить, что после окончания школы подобные страхи останутся в прошлом, и он сможет быть честным с самим собой и окружающим миром.

Парень вздохнул и присел на стоящую рядом парту. Минджун обернулся в экспрессивном припеве, орущем из его наушников, и наткнулся взглядом на поникшего Кёнсуна; он тут же выдернул провода из ушей и уставился на него.

– Что-то не так?

– Я не знаю, – выдохнул Чхве. – Просто меня всё бесит.

Минджун хмыкнул и подошёл к нему, медленно забираясь на соседнюю столешницу. Он смотрел на свои туфли; его индиговые джинсы были перепачканы разводами от порошка.

– Я думаю, что ты отличный парень, Кёнсун, – вдруг пробормотал он. – Такой ты, какой есть. Я могу быть самым хреновым другом на этой планете, но я рад быть твоим хреновым другом, – он кивнул своим же словам, и Кёнсун усмехнулся. Минджун никогда ничего подобного ему ещё не говорил. – Я надеюсь, что всё будет хорошо. Мне насрать, разлюбишь ли ты Сокхвана или он всё-таки разует глаза и увидит, какой классный парень в него по уши влюблён, – он поднял голову и заглянул внимательно Чхве в глаза; тот сглотнул. – Я просто хочу, чтобы в итоге ты был счастлив, и всё.

– К чему это вообще? – слабо засмеялся Кёнсун, скорее из-за неловкости, затопившей его.

– Я сидел за этой партой сегодня.

Он встал и направился к своей швабре, и Кёнсун смотрел на него ещё некоторое время, пока тряпка с мокрым кваканьем скользила по оставшемуся не мытым участку пола в полной тишине.

Когда они закончили, Минджун выглядел всё ещё немного подавленным, но он всё равно приятельски похлопал Чхве по плечу на выходе из кладовой уборщика. Кёнсуну нужно было в уборную, и Минджун ушёл на парковку дожидаться остальных в одиночестве. Брюнет вздохнул, глядя, как тот удаляется. У него неприятно тянуло в груди от произошедшего. Меньше всего, по правде говоря, он бы ждал подобного сопереживания от Минджуна. Он был прекрасным другом, немного резким, но всё же хорошим, однако в делах, касающихся Кёнсуновой ориентации, он был невыносимой задницей большее количество времени, и Чхве к этому уже привык.