Телевизор. Исповедь одного шпиона
Шрифт:
Дрожки остановились перед двухэтажным домом с простым деревянным забором; сверху свисали ветви с яблоками. Дверь была заперта, привратника не было. Батурин постучал кулаком.
– Татьяны Андреевны нет дома, – раздался старческий голос.
– А ежели я тебе шею накостыляю? Полно придуриваться, Михалыч; открой дверь…
– Говорю же вам, хозяйки нет; она уехала в деревню, спасаясь от коня бледного…
– Какого еще коня? Да ты пьян!
Со второго этажа донеслось женское пение.
Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой,Что давно я не видалася с тобой, —Муж ревнивый не пускает никуда;Отвернусь лишь, так и он идет туда.Принуждает, чтоб я с ним всегда была;Говорит он: «Отчего невесела?»Я вздыхаю по тебе, мой свет, всегда,Ты из мыслей не выходишь никогда.Ах, несчастье, ах, несносная беда,Что досталась я такому, молода.– Ну все! – взбесился Батурин, вынимая шпагу. – Пропели священные Парки! [123] Готовься к смерти, неверный раб!
123
Богини судьбы в древнеримской мифологии; Батурин не в первый раз уже цитирует Горация («Вы же, правдиво поющие Парки, внемлите!»); по его собственному признанию позже, ничего, кроме Горация, он за время учебы в Пажеской школе не выучил.
Слуга отворил дверь; Батурин оттолкнул старика гардой; я проследовал за ним; во втором этаже на клавикордах играла молодая женщина; на ней было простое английское платье [124] , без модных тогда цветочков и павлинчиков; заслышав шум, она обернулась; руки ее дрожали.
– Боже мой! Василий Яковлевич! – воскликнула она. – Что вы делаете в Москве? Вы с ума сошли!
– Любезная Татьяна Андреевна! – отвечал Батурин по-французски, все еще размахивая шпагой. – Повинуясь зову своего сердца, возжелал я совершить езду на остров любви…
124
Т. е. платье не из шелка, а из хлопчатобумажной ткани, обычно светлого оттенка; с узким лифом и распахивающееся спереди.
– В городе чума; а тут вы со своей… своим… островом… Почему вас не остановили на карантинной заставе?
Батурин замкнулся на втором этаже с хозяйкой, а я спустился вниз, на кухню. Михалыч дал мне щей, а сам сел напротив, сложил руки на груди и стал ворчать.
– Вот смотрю я на вас, на питерских, – сказал он, – и диву даюсь: пострижены, выбриты гладко, а главное – белобрысы всегда; чистое слово, немцы…
– Чем же вам немцы не нравятся? – вежливо спросил я, отхлебывая щей. – Они тоже люди…
– А тем и не нравятся, – буркнул Михалыч, – что подменили они Петра Алексеевича голландским шкипером, лицом схожим с православным царем. Отдана псам на поругание святая Русь. Иконы перестали почитать, книги рукописные забыты… За то мы Богом и наказаны, за грехи наши, за то, что не уберегли, не сохранили России…
Я спросил, знает ли он, где находится Хохловский переулок; такой адрес мне написали в коллегии.
– Это на Трех Святителей; где церковь Троицы в Хохлах; а там уже, за церковью расслабленного [125] , будет тебе Хохловский переулок.
125
церковь бессребреников Космы и Дамиана Ассийских на Маросейке
– Больно уж много церквей; а Кремль по дороге есть?
– Кремль-то в другую сторону. В церквах не разбирается… Питер!
– Слушай, Михалыч, может ты меня проводишь, а? Мне в архив надо; а у меня начальство знаешь какое строгое, ого-го-го! Сам президент Панин, воспитатель цесаревича; слыхал, небось? Ему что война, что чума, всё одно по солдатскому барабану; езжай-ка ты, грит, Семен, в древнюю нашу столицу разбирать наиважнейшие бумаги в императорском архиве; от твоих трудов зависит судьба страны и благоприятный исход турецкой осады…
Михалыч еще немного покобенился, а потом сказал, что и без моего участия намерен был сходить поклониться чудотворной иконе; что можно дойти вместе с ним до Китай-города, а уж там далее он пойдет на Варварку, а я – в архив; на том и порешили; я хотел спросить совета и благословения Батурина, но потом отказался от этой идеи; в конце концов, рассудил я, у Василия Яковлевича свои дела, амурные, а у меня – служба государева.
Мы вышли, одевшись потеплее и поплотнее; не успели пройти и версты, как признаки мора явственно проступили отовсюду; по Сретенке шла целая испанская процессия с факелами: несколько телег с покойниками, плачущие бабы и мортусы [126] в кожаных балахонах с граблями, перекинутыми через плечо, подобно ружью.
126
служитель при больных чумой; в обязанности мортуса входила уборка трупов
– Скока-т сёдня? – спросил один мортус у другого. – Восемьсот?
– Не, – лениво отвечал другой, – восемьсот не будет; семьсот с мелочью.
– Может быть, так и чума-т на убыль пойдет…
– Может и пойдет…
Вышли к Лубянке; здесь всё было еще хуже: повсюду валялись неубранные трупы; иногда мортус подходил к трупу, цеплял его граблями и звал полицейскую подводу; некоторые трупы выбрасывали из окна прямо на улицу, а затем захлопывали ставни.
– Боголюбивая Царице, неискусомужная Дево Богородице Марие, моли за ны Тебе Возлюбившаго и рождшагося от Тебе Сына Твоего, Христа Бога нашего, – перекрестился Михалыч. – На тебя, Богородице, одна надежда моя…
Дошли до Китай-города, отсюда виднелись уж башни Кремля; я застыл в сомненьях.
– Ну ты как, – строго сказал Михалыч, – со мною пойдешь Богоматери поклониться или в свой хохловский архив; выбирай…
– Богоматери, – отвечал я, весь дрожа от холода и страха.
У Варварских ворот было большое стечение народа.
– Да что же это такое делается, братцы! – кричал какой-то дворовый, то скидывая шапку на землю, то вновь поднимая ее и надевая на голову. – Мы эти деньги всем миром собирали, жертвовали пресвятой Деве, а он теперь на них лютеранских баб угощать будет… Грабят Богородицу!
– Ты выпил, брат; так ступай домой, – отвечал плюгавый чиновник. – Нечего хаять доброе архиерейское имя…
– Доброе! Да какое ж оно доброе, ежели сей архиерей, а по-нашему вероотступник, чудотворную икону повелел от народа спрятать…
– Икона не спрятана, а убрана на время, во избежание распространения чумы; чем больше людей толпится, тем больше заразы; тёмные вы люди! простой медицины не понимаете…
Мне вспомнился почему-то разговор Эмина с таинственным дьячком или семинаристом на набережной Фонтанки: «А православные целуют иконы. – То есть целовать Богородицу так же неправильно, как курить кальян?» – «Он никакой не семинарист! – вдруг пронзила мой разум странная мысль. – Он никакой не семинарист! Нигде в Евангелии нет таких слов, о скорпионах и огне, сдирающем кожу с головы… Ни в Новом, ни в Ветхом завете… [127] Этот человек был вообще не христианин…»
127
На самом деле это из 70 суры Корана.
– Это мы-то тёмные? – закричал дворовый, на этот раз решительно, совсем уж бросая шапку наземь и начав топтать ее ногой. – Нас свет Христов спасает; и просветися лице его яко солнце, ризы же его быша белы яко свет. Ты во что веруешь, в науку свою медицинскую или в преображение Господне?
– Одно другому не противоречит, – сказал чиновник. – Земные дела медицинские, а Бог у каждого в душе.
– Да он и не христианин вовсе, – крикнул другой дворовый. – Это Николашка, архиереев племянник; он колдун; бейте его!