Чтение онлайн

– Может быть, он и прав, – задумчиво сказал Степан, когда церемония окончилась. – Может быть, и действительно спасут сии фрукты русскую землю от голода и нищеты несоразмерной. Если подумать, все беды людские от одного голода только и происходят. Может быть, разрастется потат по всему миру дивными клубнями, и не будет тогда ни плача, ни вопля, ни болезни, и смерти не будет ктому, и отымет Бог всяку слезу от очию их, и наступит рай на земле.

Мы ретировались, однако Данила оставил на огороде арьергард [19] . Неделю или две часовые денно и нощно присматривали за потатом, затем уходили в город, на смену им приходили другие, совсем незнакомые мне солдаты, и вскоре вокруг огорода сложилась всеобщая сфера великой тайны, особенный лоск коей придавал Аристарх Иваныч, регулярно шландающий вдоль посадок с надутыми щеками и руками, заложенными за спину; красная треуголка его была низко надвинута на лоб. На детские расспросы мои он ничего не отвечал, только надувал щеки еще больше, как лягушка.

Первого вора мы поймали на Вознесение, когда из земли показались первые робкие ростки потата. Схватив оного Варавву за шиворот, солдаты притащили его в усадьбу, где было сиюминутно устроено показательное судилище.

– А скажи-ка мне, любезный, – восклицал Аристарх Иваныч, размахивая своей палкой, – знаешь ли ты, что есть кража? Татьба или воровство есть грех, содеянный тайным похищением у человека имения. По новоуложенной книге за такое похищение полагается на лбу каленым железом выжечь надпись кровавую, дабы люди за версту видели свое к тебе недоверие! [20]

– Виноват, барин, бес попутал, – отвечал мужик. – Уж больно захотелось мне испробовать заморских потатов.

Тут уже в дело вступал Степан, который ласково объяснял мужику, что ежели он прямо сейчас пойдет в церковь и покается, то ничего ему не будет, барин простит. Мужик шел каяться, а Степан и Аристарх Иваныч смеялись и шли пить мадеру, забыв склоки и обиды.

Подобные кражи совершались у нас все лето, и на следующий год, покуда не было решено, что просвещения в народе довольно; крестьяне распробовали мандрагору на вкус и начали понемногу высаживать ее на своих огородах; правда, безо всякого ухода, наплевательски: заморский фрукт, мол; и сам вырастет, чего за ним ухаживать.

Долгое время я считал скопческую секту выдумкой Аристарха Иваныча, пока однажды мне не сообщили, что на севере нашей губернии, в Еловой, действительно, скрывается некий пророк, проповедующий особенное, духовное христианство. Когда его схватили казаки, он даже и не сопротивлялся, а только улыбался какою-то странной, счастливой улыбкой. Потом его привели ко мне, и я спросил его, отчего он улыбается.

– Я радуюсь, – проговорил пророк, пристально глядя на меня шальными, надутыми глазами, – оттого, что узрел наконец-то своего бога и спасителя.

– Ты говоришь чушь, – сурово отвечал я. – Ты нигде не учился, твои речи обличают твое невежество.

– Так ведь и господь наш Исус Христос нигде не учился, – засмеялся скопец. – И возмутились фарисеи и саддукеи: как может сей галилеянин учить…

Я приказал раздеть его догола. Действительно, у него были грубо отторгнуты тестикулы; судя по шрамам, отрезаны обычным кухонным ножом. Он стоял предо мной, ничуть не смущаясь, и только посмеивался и поглаживал свою бороду.

– И таким-то ты надеешься войти в царство небесное?

– Я уже вошел в него… Вечор господь говорил со мною и сказал, чтобы я не стеснялся ареста, ибо при вашем участии я познакомлюсь с самим государем…

– Наша государыня – Екатерина Великая…

Я вспомнил вдруг, как однодворец Степан говорил, что мужику тоже нужна ласка, и приказал одеть и накормить скопца.

– Знаешь ли ты, что за еда в миске пред тобою?

– Знаю, – кивнул головой пророк. – Это заморский фрукт потат. Весьма вкусно, благодарю…

– И ты не считаешь этот фрукт чем-то диавольским?

– Нет, не считаю. Всякая трава, которую посадил Господь, есть благо…

– А мухоморы – тоже благо?

– Мухоморы – не трава, а грибы, – обиделся скопец. – Что я, по-вашему, совсем тёмный, что ли…

Случай с потатами стал хорошо известен не только в нашей губернии, но и в Петербурге, до такой степени даже, что об этом написали в «Экономическом вестнике». Прошел год или два, и в нашу Рахметовку явилась дорогая карета, из коей вышел человек в простом подорожном платье, но с красной александровской лентой [21] . Был он не средовик, но уже подстарок. Власы его топорщились в разные стороны, пухлое лицо напоминало чем-то пушистого кота казанской породы, которых любила покойная Елисавета Петровна и которые вошли даже в простонародные потешные листы [22] . Аристарх Иваныч сердечно его приветствовал, а мы все кланялись.

– Сенатор, вишь, – проговорил Степан. – Статс-секретарь Е. И. В. [23]

По поводу приезда сенатора все поместье было поднято на дыбы. Лаврентьевна суетилась на кухне; меня обрядили в пажескую ливрею и заставили читать оду сочинения Аристарха Иваныча, а потом прислуживать в трапезной.

– Не могу не высказать своего к тебе неудовольствия, Аристарх Иваныч, – произнес сенатор, звякнув вилкой. – Был ты Гостомысл [24] , муж боярый, – а теперь что ж? Монархиня Екатерина, памятуя о былых заслугах твоих, прислала тебе со мною свое самодержавное благопожелание. Я сказал, что ты на старости лет чаешь счастия в природе, в деревенском уединении. «Признаюсь, я очень этим огорчена, – сказала мне императрица. – Вольность дворянская не означает устранения от службы отечеству, сие в манифесте черным по белому прописано. Передай Аристарху Иванычу, что пора ему прекратить, подобно Жан-Жаку Руссо, любоваться натурой и снова сослужить службу мне, как и в те времена, когда я была еще великой княгинею».

На этих словах Аристарх Иваныч засопел, резко отставил в сторону фаянсовую тарелку и, подошед к окну, начал в философическом размышлении смотреть на наши огороды.

– Не поеду! – посопев так минуту или две, сказал он, оборачиваясь. – Снова при дворе жить, деньги мотать да милости сиюминутной искать, – нет уж, довольно! Пусть молодые петрушкой прыгают да красными каблуками [25] стучат, а я не буду!

– Эх, Аристарх Иваныч, Аристарх Иваныч, – покачал головой сенатор. – Много в тебе кичливости необузданной; ничего, кроме горя, не принесла она твоей милости. Монархиня не ко двору тебя зовет, а просит помощи твоей здесь, в татарских краях. Велика Россия, а порядку в ней нет, тебе же первому эта истина и знакома. За грехи нечестивых судове восстают, муж же хитрый угасит я. Е. И. В. мыслит новый порядок учредить, а тебя назначить губернатором обширного наместничества, дабы прекратить навсегда скифские набеги. За это будут тебе слава и честь, земля, лента и денежное вознаграждение…

К вечеру сенатор (Иван Перфильевич, так его звали) уехал на своей позлаченной карете, однако уже через месяц прискакал гонец Преображенского полку с указом. Аристарх Иваныч принял бумагу с нескрываемым раздражением и велел Лаврентьевне подать Гермесу протухшего карася.

Только сейчас, по прошествии тридцати лет, я понимаю всю трудность тогдашнего положения Аристарха Иваныча. Управлять полудиким краем, не знающим в принципе законов, при отсутствии материальных ресурсов, уповая на одного только бога, – что может быть безнадежнее? В некоторых наших лесах хозяйничали разбойники, а далее к югу начиналась безбрежная степь, в которой человеку грозил крымский плен, а затем продажа турецкому султану; всюду торжествовали изощренные формы воровства и мздоимства, особенно при торговле солью и вином; делопроизводство было настолько запутанным, что разобраться в нем, не совершив ошибок, было невозможно; дома были ветхи, каменных среди них было всего два или три, и потому постоянно вспыхивали пожары; духовенство не имело никакого влияния, люди ходили в церковь, а придя домой, ругали самыми грязными словами священников, которым еще наутро исповедывались, кроме того, было много раскольников, не признававших императорской власти и мечтавших о возвращении к средневековому невежеству; дворянство откровенно пользовалось своей властью, вытворяя зверства и преступления, пред которыми меркли страдания английских рабов, забиваемых до смерти прямо на улицах Лондона; всюду был голод, умирал один из двух родившихся детей; умирали от болезней, в основном от оспы, покуда Екатерина сама не сделала прививку у Димсдаля; грязь и нечистоты были привычкой. Так, однажды осенью от оспы неожиданно скончалась моя матушка, и я стал круглым.

В связи с губернаторством Аристарха Иваныча нам пришлось переехать в городской дом, ранее принадлежавший какому-то несчастному дворянину, запутавшемуся в долгах; после смерти дом перешел государству. Выстроен он был в той вычурной манере, которая свойственна только нашему отечеству: остов дома напоминал Польшу, фронтон – Голландию, а кнорпельверки [26] были прусские; из-за нехватки денег стройка шла несколько поколений, и каждый новый владелец добавлял в архитектурный прожект моду своего времени. Нам понадобился не один день, чтобы привести химеру в жизненное чувство, вешая занавеси и выветривая стойкий запах гноя; с этой целью Лаврентьевна набивала подушки душистой травой.