Чтение онлайн

Посреди площади стояла сцена, наподобие тех, что монтируют для рок-концертов. Она была довольно высокая, и Филатов не мог разглядеть, что на ней стоит.

Сопровождающий провел их за оцепление, сказал магическое «Руссия» и указал на них охране. Гости поднялись на сцену. Здесь уже стоял покрытый сербским флагом гроб с телом Слободана. Гроб был закрыт, и Филатов решил, что его откроют позже.

Отойдя в сторону, он стал ждать. Долго ничего не происходило. По сцене сновали какие-то люди в рабочей одежде, тянули провода, проверяли микрофоны и осветительную аппаратуру.

Филатов посмотрел на площадь и понял, что счет собравшимся идет на сотни тысяч. Скорее всего, здесь было до полумиллиона человек. У него захватило дух. Перед такой массовой аудиторией стоять ему еще не приходилось.

Потом он увидел зампреда Соцпартии, отдававшего распоряжения по рации, и подошел к нему. Завидев Филатова, тот растерянно оглянулся. Затем напрягся и подобрался. Лицо его сделалось еще более озабоченным, чем было до того.

— Я хотел бы выступить, — сказал Филатов после приветствия.

— Понимаете, у нас уже записалось очень много желающих, — ответил тот. — Даже не знаю, как быть.

Если предоставить слово всем, то мы не уложимся в отведенное время.

— Я недолго, — пообещал Филатов, — всего пару минут.

— Ну, постараюсь, но ничего не обещаю, — уклончиво ответил зампред.

Начался митинг, но гроб так и не открыли. «Почему нельзя его открыть? — недоумевал Филатов. — Ведь не было же ни теракта, ни несчастного случая. В чем дело?» Он хотел спросить об этом распорядителя, но тот все время держался на противоположном конце довольно обширной сцены и к Филатову не подходил, а идти к нему под взглядами сотен тысяч людей было неудобно. Филатов попробовал задать вопрос про закрытый гроб соседям, каким-то активистам Соцпартии, но те только пожимали плечами, показывая, что это их не очень интересует.

Возле гроба все время сменялся почетный караул. Настал черед стоять в карауле и Филатову. Он встал рядом с гробом, приосанился и стал смотреть прямо перед собой с выражением глубокой скорби на лице.

Вдруг в голову ему пришла мысль, что этот почетный караул не имеет особого смысла. Он нужен, когда мимо идут люди. А когда гроб установлен высоко на сцене, люди стоят внизу, никто никуда не идет, да еще и гроб закрыт, тогда почетный караул ни к чему.

«Но почему же он все-таки закрыт?» — вертелся в голове вопрос. Филатов скосил глаза на гроб. На торце он увидел небольшую латунную табличку в форме параллелепипеда, испещренную гравировкой. Кажется, на ней было что-то написано. Название фирмы? Филатов удивился. Судя по виду, гроб был из очень дорогих. На таких обычно не ставят никаких товарных знаков. Те находятся где-нибудь внутри, так, чтобы быть замеченными, но в то же время не вызывать раздражения своей назойливостью. Тогда выходит, что табличку привинтил не изготовитель. А кто? И главное, зачем?

Не найдя ответа на этот вопрос, он стал думать о другом. Вот если бы вчера вечером он не поддался искушению ответить на звонок Милоша, а отправился в Музей революции с теми ребятами из кафе «Русский царь», то сейчас, по крайней мере, знал бы, есть ли в гробу вообще кто-нибудь. Уж что-что, а открыть крышку они бы сторожей уговорили.

Этот поворот мысли Филатова поразил. Вот оно что! Гроб может быть вообще пуст! Трибунал мог отпустить Слободана, предвидя провал процесса. Чтобы сохранить лицо. Потому и вскрытия повторного не проводили, что некого было вскрывать! Потому и гроб закрыт, что никого показывать публике.

У Филатова перехватило дыхание от смелости собственных догадок. Ему так захотелось протянуть руку и попробовать приподнять гроб, что едва удержался. Сделать это на глазах у сотен тысяч людей он не посмел.

Он стал искать способ, как можно было бы это осуществить под благовидным предлогом. Сделать вид, что споткнулся, и опереться о гроб, одновременно пытаясь его приподнять? Но он стоит на месте, трудно споткнуться, когда никуда не идешь.

Притвориться, что ему стало плохо, ухватиться за сердце и опереться о гроб? Так вроде молод еще для таких приступов. И опять же риск. Все могло оказаться совсем не так, как он думает, а пресса раздула бы его поступок так, что хоть святых выноси. Такая выходка могла стоить ему политической карьеры, а рисковать ею Филатову совсем не хотелось.

В то же время он понимал, что если сейчас не воспользуется этим шансом, как вчера не воспользовался тем, то в дальнейшем ему больше не представится случая оказаться так близко к гробу. Сейчас от него уйдет последняя возможность если не разгадать, то хотя бы приоткрыть завесу тайны.

Но что он мог сделать на виду у площади с полумиллионной толпой? Только стоять неподвижно, вытянувшись по стойке «смирно». Он представлял здесь отнюдь не только партию, сколько Россию. Следовательно, надлежало держаться, исходя из этого простого факта.

Вскоре Филатова в почетном карауле сменили другие. С тяжелым сердцем он отошел в сторону. Появилось ощущение, что он участвует в спектакле, который разыгрывается по непонятным ему правилам. Его дурачат, а он ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Впрочем, дурачили не его одного, а еще и многих других, но они хотя бы ни о чем не догадывались, и их не мучили сомнения.

Плохо было еще и то, что он своим участием придавал этому спектаклю дополнительную достоверность. Не потому ли Вождь не полетел в Белград, что что-то знал или, по крайней мере, подозревал что-то? Не потому ли не прилетел никто из государственных лидеров других стран, даже бывших?

От возмущения у Филатова перехватило дыхание. «Нет, этого не может быть, — решил он после недолгого размышления. — Такой масштабный обман организовать трудно. Скорее всего, все происходит честно, а гроб Мира велела не открывать, чтобы продемонстрировать обиду на предателей. Слыханное ли дело, выдать бывшего легитимного главу государства на расправу международному и не очень-то нелегитимному суду?»

Выступающие сменяли друг друга. Одни говорили хорошо, другие не очень. Филатов подумал, что он мог бы сказать гораздо лучше многих, и поискал глазами распорядителя. Тот старательно отводил взгляд в сторону, делая вид, что ничего не замечает. «Ладно, — решил Филатов, — не хочешь давать слова — я сам выйду, без твоего разрешения». Он встал в хвост длинной очереди к микрофону. На него покосились несколько человек, но ничего не сказали.

Вдруг на его плечо по-свойски опустилась чья-то ладонь. Он вздрогнул.

— Здравствуй, Александр! — произнес над ухом знакомый голос.

«О нет, только не это!» — мысленно запротестовал Филатов. Нехотя он повернулся и увидел перед собой довольную и жизнерадостную физиономию Милоша. Тот изображал искреннюю радость от встречи, и Филатову пришлось натянуто улыбнуться в ответ.

— Как самочувствие после вчерашнего? — заговорщицки подмигнув, спросил Милош. — Голова не болит?

— Нет, все нормально.

— Все понравилось?

Он кивнул.

На рукаве у Милоша, как и у всех на сцене, была траурная повязка, свидетельствовавшая о том, что он участник церемонии. Следовательно, он действительно официальное лицо, а не самозванец, теперь сомнений быть не могло.

В очереди к микрофону перед Филатовым стояли еще человек пять. Распорядитель мигом оценил обстановку и прислал помощника сказать, что выступят только два человека и на этом церемония закончится, а то они не укладываются во время. Филатову показалось, что перед этим они с Милошем обменялись многозначительными взглядами.