Чтение онлайн

браться, перевез ее в свою комнату, ранее именовавшуюся «кабинет», собрал свои вещи и уехал. Как потом оказалось — навсегда. Планировалось, что он купит себе квартиру и теща при желании сможет вернуться к себе. Она такое желание вскоре высказала, не потому, что собиралась переезжать, а из вредности: "Почему это я этому подлецу должна свою жилплощадь отдавать?" Иван добавил к тем деньгам, которые давал Ирине ежемесячно, триста долларов, со словами: "Глупо по нескольку раз переезжать с места на место. Скоро куплю себе квартиру и уеду. А пока — считайте, что я у вас квартиру снимаю".

Потом он все-таки купил себе квартиру, хорошую и большую — на Чистых прудах, но крайне запущенную, ибо ранее в ней проживало четыре семьи. А вот на ремонт у него куражу не хватало. Все — потом, потом. Так и жил в тещиной квартире.

Развелись они через месяц после того, как он ушел. Ирина была так потрясена этим обстоятельством, что едва пришла в себя. Она, памятуя о том, что в давние советские времена суды всеми силами старались сохранить семью, была абсолютно уверена, что с первого раза их не разведут. И в суд шла просто с ним повидаться, поговорить, в надежде, что он одумается. Не тут-то было! Судья, посмотрев на них безразличными глазами, уточнил, будет ли заявлен встречный иск о разделе имущества. Ирина, вспыхнув, сказала:

"Разумеется!" Судья, видимо, расценил эту реплику как свидетельство ее стремления тоже немедленно развестись и предложил им зайти за постановлением суда через неделю.

— Как? — Ирина побелела и чуть не упала. — Как — уже?

— Да-да, — ответил судья, — не волнуйтесь, все в порядке, вы разведены. У нас теперь без волокиты.

И ушел.

Был еще один суд, тоже трехминутный. Делили имущество, то есть квартиру и машину. Собственно, дележки не получилось. Он заявил, что оставляет бывшей семье все. Ирина попыталась было заикнуться об акциях ВИНТа, но суд с ней не согласился.

— Доля предприятия, находящегося в совместной собственности, могла бы достаться вам только как наследнице, не раньше.

— Но я ведь уже не буду его наследницей, — машинально сказала Ирина.

— Не вы, так дети ваши будут, — бодро пообещал судья.

Дома Ирина рыдала на глазах у всей семьи и, размазывая слезы по лицу, пересказывала все, что было в суде. Примчался перепуганный Гена, тоже пытался ее утешать, но она наорала на него, и он замолчал.

— А как это — наследницей? — спросил Алеша.

— А это после того, как папа умрет, — ответила Лиза.

— Папа? — Алеша посмотрел на мать с изумлением. — Я не хочу, чтобы он умирал. Почему вдруг он должен умереть?

И ушел к себе. Лиза, которая тоже была с Ириной совсем не ласкова, пошла за ним. Мама молчала. Гена молчал. А Ирина продолжала выть и стонать, сидя на кухонном столе:

— А я хочу, чтоб он сдох!

Гуревич рассказал мне, как его выследил Вася. Молодец! Не зря все-таки я считала его лучшим сыщиком всех времен и народов. Но и Гуревич неплох — не дрогнул под строгим милицейским оком, не выдал товарища. Но вообще-то меня рассказ Гуревича не столько обрадовал, сколько расстроил. Узнав, сколько времени Вася тратит на мои поиски, я в продолжительной беседе с самой собой сначала высказала версию о том, что "может, не надо было всем голову морочить", потом заверила себя, что "это просто свинство с моей стороны", и наконец пришла к неутешительному выводу, что я "полная дура, и Вася меня никогда за это не простит". Правда, если я поймаю ему убийцу, он, возможно, сменит гнев на милость, но ведь — то ли поймаю, то ли — нет.

Грусть моя была столь велика, что я приняла отважное решение доковылять до лестницы и выкурить там сигарету утешения. Мое бедное тело по-прежнему болело, поэтому путь занял у меня немало времени. Опять же — институт Склифосовского всегда славился длинными и скользкиМИ коридорами, особенно в травматологическом отделении. Зато подоконники на лестнице потрясали своей шириной, и на одном из них я легко уместилась вся, вместе с загипсованной рукой. Сквозь мутное и грязное стекло медицинского учреждения пробивалось солнышко, и я с грустью подумала, что бабье лето и в этом году меня не коснется. Зато — примета верная — как только зарядят дожди и Москва превратится в сгусток — жидкой грязи, меня отсюда выпустят. Стоило мне вожделенно затянуться, как (странно, что я с подоконника не свалилась, вот было бы смешно) прямо передо мной возник до боли знакомый персонаж. Да, конечно, Москва — город маленький, а в Склифе лечатся все и от всего, но все же я совсем не ожидала встретить на этой лестнице секретаршу моего любимого подозреваемого Ивана Ивановича Кусяшкина.

— Алиса?! — простонала я.

— Александра? — одновременно со мной поинтересовалась она.

— Что вы здесь делаете? — этот вопрос был задан нами обеими хором.

Я молча ткнула пальцем в гипс, и этого объяснения оказалось достаточно. Алиса же, страдальчески закатывая глаза, начала тараторить:

— Ужас! Просто ужас! Вы представляете, Иван Иванович тяжело отравился (от себя добавлю, что токсикологическое отделение находилось двумя этажами выше), в тяжелейшем, ну в очень тяжелом состоянии. Просто напасть какая-то! Сначала Роман Владимирович, теперь Иван Иванович. Кошмар! У нас в офисе все в панике, мы не знаем, что и подумать. Все потому, что високосный год, все время что-то страшное случается. Ну, правда, все, кто мог умереть, умерли, остальные — болеют. У вас вот рука, у мамы у моей — почки…

— Что, так серьезно? — прохрипела я, придя, наконец, в себя.

— Да. Последняя колика была очень-очень сильная.

— Да нет, у Ивана вашего Ивановича.

— А, да, очень серьезно. Врачи говорят, что не ручаются за его жизнь, вы представляете? Какой-то очень сильный яд.

— Яд? — у меня потемнело в глазах. Боже мой, что же я наделала!

— Яд. То есть отрава. Ну, химическое что-то. Выпил вечером, и привет. Хорошо еще, что к нему дочка приехала, а то бы точно… ой, не будем вслух произносить, ну, я имею в виду, что умер бы.

Алиса готова была еще долго развлекать меня разговорами, но мое смятенное состояние помешало нам продолжить беседу. Милая Алиса пожелала мне крепкого здоровья, ничем не травиться, и рука пусть, в самом деле, срастется. Я заверила ее, что, разумеется, срастется, куда ж она денется, на что Алиса любезно возразила:

— Что вы, что вы, знаете, — сколько случаев, когда потом хромота остается. — Наверное, Алиса предполагала, что передвигаться с помощью ног мне приходится не всегда, хотя я ни разу в ее присутствии на руках не ходила. Впрочем, я ни в чьем присутствии этого не делала. Да что там! Я и в одиночестве не ставила таких экспериментов. Собственно, на этой оптимистической ноте мы и расстались. Я поплелась к себе, она вихрем унеслась вверх к любимому шефу.

— Может, еще живой, — крикнула она мне с верхней площадки лестницы.

Сам факт того, что Кусяшкин отравился, точнее, пытался отравиться, не вывел бы меня из равновесия. Но сознание, что это я довела человека до такого состояния, ввергло меня в полнейшее уныние. Поразмышляв о том, не отравиться ли и мне тоже, я отмела эту мысль как несвоевременную и решила сдаться Васе. Пусть лучше он меня удавит, а то самоубийство ведь — самый тяжкий грех. Отдам себя на растерзание опера Василия и тем самым спасу свою бессмертную душу. Прямо сейчас и позвоню.