Чтение онлайн

Его глаза буравили меня насквозь, пальцы впились в мою руку, еще чуть-чуть — и ногти прорвут кожу.

— Пусти, — я попыталась освободиться.

— А ну отвечай! — заорал он, еще крепче вцепившись в мою руку. Никогда прежде я не слышала, чтобы Джуд кричал, даже когда мы были детьми. — Ты ходила к нему! — Джуд брезгливо сморщил нос, будто учуял запах Дэниела.

Я помотала головой.

— Не ври!

— Перестань! — я тоже перешла на крик. — Ты пугаешь меня.

Мой голос сорвался. Услышав это, Джуд смягчился и выпустил мой локоть.

— Что происходит? — спросила я.

Джуд взял меня за плечи.

— Прости. — Его лицо исказила судорога, словно он пытался совладать со шквалом эмоций. — Мне очень стыдно. Я искал тебя повсюду. Все это просто ужасно. Мне надо было поговорить с тобой, а ты как сквозь землю провалилась…

— В чем дело? — Меня обожгла внезапная мысль о Крошке Джеймсе и Черити — вдруг с ними беда?

— Это я ее нашел, — сказал Джуд. — Она лежала там, холодная и посиневшая, вся в жутких ранах… Я не знал, что делать. Потом пришли папа с шерифом, приехала «Скорая», но было слишком поздно. Врачи сказали, что она умерла давно, быть может, еще вчера.

— Кто «она»?!

«Бабушка, тетя Кэрол, кто?»

— Мэри-Энн Дюк. Отец попросил меня вручить подарки ко Дню благодарения всем вдовам. Я оставил Мэри-Энн напоследок, а когда пришел, увидел ее на крыльце. — Лицо Джуда пошло красными пятнами. — Один санитар сказал, что она, должно быть, потеряла сознание от слабости, когда вышла из дома.

— Папа позвонил ее дочери в Милуоки. Та пришла в ярость — сказала, что это отец во всем виноват, что он должен был лучше заботиться о Мэри-Энн и вовремя отвести ее к врачу. — Джуд вытер нос. — Люди ждут от него чудес, но какое волшебство поможет в этом мире, где пожилая женщина может пролежать у собственного порога больше суток, и никто к ней не подойдет? — Вокруг его глаз собрались горестные морщины. — Она замерзла, Грейс. Замерзла насмерть.

Мэри-Энн жила в Оук-Парк. Этот район не пользовался такой дурной славой, как тот, где нашел себе приют Дэниел, но все же слыл весьма неблагополучным. Я ощутила легкую дурноту, будто слишком долго простояла над открытой бутылью с растворителем. Сколько же человек прошли мимо?

— На крыльце Мэри-Энн так много цветов в горшках, да и перила… может, потому ее и не увидели. — Мне очень хотелось верить в собственные слова.

— Это еще не самое страшное, — сказал Джуд. — Кто-то нашел ее раньше нас. Какой-то зверь… в общем, хищник. У нее все ноги были истерзаны, а горло разорвано до самого пищевода. Я сначала подумал, что она погибла от ран, но врачи «Скорой» говорят, что смерть наступила намного раньше. Она успела остыть задолго до нападения, поэтому крови совсем не было.

— Нет! — выдохнула я. Перед моим внутренним взором снова предстала Дэйзи с распоротым горлом, но я отогнала мысль о ней подальше, подавив волну тошноты. Я не могла, не хотела представлять себе Мэри-Энн в таком виде!

— Анджела Дюк винит папу, но она неправа. — Джуд повесил голову. — Это все я.

— Ты-то здесь при чем?

— Я сказал ей, что если она сходит к врачу, то вылечится и сможет петь на благотворительном вечере. Из-за меня она почувствовала себя виноватой. — Глаза Джуда наполнились слезами. — Когда я нашел Мэри-Энн, на ней было зеленое праздничное платье и шляпа с пером павлина — она всегда в ней выступала. — Он уткнулся лбом мне в плечо. — Она собиралась в церковь, чтобы спеть свое соло.

Обняв меня, Джуд разрыдался.

Мир вокруг вертелся все быстрее. Я поверить не могла, что в то самое время, когда я пела псалом, женщина, которую я знала с детства, умирала на морозе, всеми брошенная. Мои колени подогнулись, и я опустилась на землю, а вслед за мной и Джуд. Мы уселись прямо посреди дорожки. Джуд давился рыданиями, я поглаживала его по спине. Лишь один раз в жизни мы сидели вот так, прижавшись друг другу. Только тогда в утешении нуждалась я.

Четыре с половиной года назад.

На дворе стояла майская ночь. Перед сном я открыла окно, и около двух меня разбудили чьи-то звучные голоса. Даже теперь, годы спустя, я слышу их, когда мучаюсь бессонницей, — призрачный шепот на ветру.

Моя комната выходила на север, прямо напротив стоял дом Дэниела. Должно быть, он тоже оставил окно открытым. Крики усилились, вдруг раздался грохот, потом треск раздираемого холста. Я ничего не могла поделать, но и сидеть сложа руки было выше моих сил, так что я места себе не находила. Поэтому я отправилась к тому, кому доверяла больше всего на свете.

— Джуд, ты не спишь? — шепнула я, осторожно прокравшись в спальню брата.

— Нет. — Он сел на краешке постели.

В то время мы с Джудом были соседями, пока мама и папа не превратили его комнату в детскую для Джеймса. Ужасные вопли звучали здесь не так громко, как у меня, но столь же пронзительно. Спальня родителей находилась в дальнем южном конце дома. Если их форточка закрыта, вряд ли они слышат хоть что-нибудь.

— Надо что-то предпринять! — прошептала я. — Кажется, Дэниела бьет отец.

— Все еще хуже, — тихо молвил Джуд. — Дэниел признался мне.

Я села рядом с ним на кровати.

— Значит, мы должны ему помочь!

— Дэниел заставил меня поклясться на крови, что я ничего не скажу родителям.

— Это же секрет, а секреты — зло! Мы должны все им рассказать.

— Я не могу! Я ведь дал слово.

Снаружи раздался злобный рев, потом жалобный треск древесины. До нас донеслась сдавленная мольба о пощаде, которая тут же сменилась звуком оглушительной пощечины — словно колотушкой ударили по отбивной.

Шесть грубых тумаков, снова грохот. Затем воцарилась такая мертвая тишина, что я чуть сама не завопила, лишь бы ее прервать. И тут мы услышали тихий плач — будто в доме напротив скулил щенок.

Схватив Джуда за руку, я уткнулась лицом ему в плечо. Он погладил меня по спутанным волосам.

— Раз тебе нельзя, я сама все расскажу.

Джуд обнял меня покрепче, и так мы сидели, пока я не набралась храбрости, чтобы разбудить маму с папой.

Отец Дэниела успел сбежать до приезда полиции. Папа убедил судью оставить беднягу с нами до тех пор, пока его мать не приведет свою жизнь в порядок. Дэниел провел у нас несколько недель, которые превратились в месяцы, а там прошел и целый год. Его разбитая голова зажила на удивление быстро, но сам Дэниел стал другим. Иногда казалось, что он счастлив, как никогда прежде, но в присутствии Джуда его взгляд тяжелел — словно Дэниел знал, что мой брат его предал.

Ужин.

Сев за стол, я впервые за долгое время поужинала в одиночестве. Джуд заявил, что не голоден, и спустился в погреб, Черити сидела у себя в комнате, Джеймс уже спал, а мама с папой заперлись в кабинете. Уплетая разогретые макароны с мясным рагу, я вдруг ехидно усмехнулась: Дэниел ошибся насчет идиллической семейной трапезы. В тот же миг я устыдилась своих мыслей. Нельзя же всерьез желать зла собственной семье ради того, чтобы сбить с Дэниела спесь. С какой стати я вообще должна чувствовать себя виноватой лишь потому, что мои родные любят собираться за столом и беседовать о жизни?