Чтение онлайн

Стр. 7 ... Ой, там, за занавесочками!..

Распоряжение N 00000001. Назначить батьку Козаностра главным положительным героем романа "... Ой, там, за занавесочками!.." - с правом ношения маузера и на полном отрядном довольствии.

АВТОР.

Распоряжение N 00000002. Как я есть главный положительный герой, то распоряжаюсь: #1. Шаршавого Вампирчика - как он есть левацкий элемент #2. Босевича / от слова Босс / - за потребление в отряде непонятнях слов #3. Шорца Фоню - не помню, за что, однако не зря #4. ЛИШИТЬ КАПУСТНОГО ПАЙКА НА НЕДЕЛЮ. Батька Козаностр.

Отряд, вот уже пятый день, пробивался к лабазу, где, по слухам, сохранились ещё две канистры с ацетоном. Конечно, капусту можно потреблять и так, но в этом смысле батька Козаностр был консерватором.
– Ты, Шава, тово...
– не раз говаривал батька начальнику штаба, в то время, как Босевич / от слова Босс / подозрительно на того косился... И левацкий элемент умолкал. На исходе света к батьке подъехал шорец Фоня, посланный накануне в разведку. Тут надо отметить, что в отряд Фоня пришел едва ли не раньше самого батьки, был, как и все шорцы, маленького росту, с хитрыми, узкими глазками, черной, блестящей, точно новая лаковая кобура, шевелюрой, и малость косолапой походкой. О своём появлении сам Фоня рассказывал так: - Тайга был. Моя тозе был. Долго был! Потом люди сли, моя насли, калик дали. Скусный! Моя с людьми посол. Дай калик скусный! И благодарный слушатель разорялся на четвертинку ( а бывало - и на пол-калика) в надежде вытянуть из Фони что-нибудь ещё. Но тот, получив калик, немедля засовывал его глубоко под язык и на все вопросы отвечал однозначно: - Не снай! Разочарованные, слушатели расходились. Однако нужды в каликах Фоня никогда не терпел.
– Бачка! Моя горбатого пымал!
– сообщил он.
– А ну, ну, давай его сюда, - обрадовался Босевич / от слова Босс /. Он любил горбатых - ведь у них всегда имеются в загашнике свежие калики, это всякому известно. Известно также, что горбатые весьма неохотно расстаются со своим загашником, однако об этом Босевич / от слова Босс / постоянно забывал. Здесь следует принять к сведению, что в отряде Босевич числился "шефом контрразведки". Что означают эти загадочные слова, не знал никто, в том числе и сам Босевич. Но последнему такое положение даже нравилось - обязанности его определить тоже не мог никто, а, стало быть, занимался Босевич исключительно обустройством своих личных интересов. Эти последние были весьма просты: заключались они в непрерывном поглощении каликов, капусты с ацетоном и дармовой осиновой похлёбки. Калики с капустой тоже предпочитались дармовые, и порой Босевич клал все силы на получение вожделенных ед даром. Удобно расположившись за походным письменным столом, он крикнул: - Ввести!
– Куда?
– донеслось снаружи - Да "кого", а не "куда", хари масонские! Горбатого, что Фоня привёл.
– Ладно, Босевич; ты, однако, дурака-то не валяй. Как это Фоня его "привёл", ежели ацетона в отряде уже неделя, как нет?
– Ты мне это брось! Сказано: веди, и точка!
– Да чё ходить-то зря? Не хуже нас знаешь - на сыру капусту горбаты не идут! Отцепись, дай, однако, поспать. Шеф контрразведки пробормотал несколько нехороших слов и велел привести Фоню.
– Ну, что за это само!
– послышалось снаружи.
– То горбата ему, то Фоню... Сам толком не знат, чо хочет! Однако вскоре Фоня, а с ним и горбатый, непонятным образом изловленный на сырую капусту, был доставлен.
– Фоня, - начал допрос Босевич, - а, в самом деле, как это ты его поймал, ежели ацетона в отряде уже неделю нет?
– Моя сырой капуст кидал,- глядя в сторону ответил Фоня.
– Она голодный был, сырой кушал шибка-шибка! Рассудив, что продолжать эту тему пока рановато, Босевич / от слова Босс / обратился к горбатому.

– Калики где? Горбатый издал в ответ непонятный звук.
– Она говорит: его твоя не понимай, - объяснил Фоня.
– Ну сам спроси, раз такой умный, чего ждёшь?! Фоня повернулся к горбатому и залопотал нечто быстрое и гортанное, но вскоре его речь была прервана ответным бурком.
– Она говорит: не сказу, - растолковал Фоня. Босевич был здорово раздражён дураком-часовым, к тому же ему слабо верилось, будто такой тёртый, пожилой горбатый может польститься на сырую капусту и без оглядки сунуться в западню. На Фонину же откровенность надежды было мало, когда речь шла о чёмнибудь наподобие ацетона. Шеф контрразведки выхватил маузер: - Харя твоя масонская, пристрелю на месте!!! Фоня разъяснил для горбатого текущий момент. Тот от бессильной злобы заплакал, подвёл Фоню к карте и долго толковал о чём-то непонятном. Стоило ему, наконец, замолчать, у Фони разгорелись глаза; весь он маслено засиял, словно новая лаковая кобура, и перевёл Босевичу: - Насяльник! Она сказал: твой сволось; стрыляй, сёравно не сказу! Прежде, чем Босевич / от слова Босс / успел соорентироваться, терпение его с треском лопнуло. Одновременно с лопом прозвучал выстрел, и горбатый повалился на пол с дыркой меж глаз. Фоня метнулся было к дверям, однако Босевич уже малость оправился и ласково спросил: - Ку-уды? Фоня оценил обстановку и разом потускнел.
– Сакал ты, насяльник!
– выговорил он плачущим голосом. Босевич же, словно не замечая оскорбления, ещё ласковей обратился к лежащему на полу горбатому:

– Так где калики?

Это единственное произведение номера, автор которого в точности неизвестен. Мало того, не имеется в наличии даже его окончания. Но оно так удачно вписывалось в общий замысел, что я не мог отказать себе в удовольствии видеть его на этом месте. Также хочется надеяться, что наша разведка в результате непрерывного и неусыпного труда обнаружит недостающую информацию, с тем, чтобы представить ее внимани.ю почтенной публики.

Стр.8-9

Вместо предисловия

Спроси себя однажды:

Почему жизнь бесприютна, если в ней серо?.. Гореть ли нам, рассеивая тьму, иль просто плыть, поставив на Zero. Иль в бездну шаг - нестись в круговороте дерзаний духа, исступленья плоти, и только ввысь - не падать на излёте, и не менять на мелочь зла - добро... И пусть, сгорев, растаем без следа всё унесёт забвения вода, судьбы монета встанет на ребро... Жизнь неприглядна, если в ней серо!

* * * Задуй свечу...

И махом тёмных крыльев В разлёты улиц, в сутолоку лиц Нас унесёт. И ветер снежной пылью Завесит окна призрачных столиц. И из-под шпилей, словно в карауле От века вставших прочно на земле, Глазницы звонниц в колокольном гуле Глядят нам вслед в дрожащей полумгле. И лёд в груди - как будто надо первым Шагнуть к небытию... Но я лечу, Огня коснувшись обнажённым нервом. Задуй свечу!...

* * * Растираю в ладонях душистые слёзы сосны И в вечернюю высь затуманенный взор поднимаю. В эти жаркие ночи слетаются странные сны, Где тебя, незнакомую, нежно я вновь обнимаю. Чуть колышет волною осыпанный звёздами плёс Время вечной игре, ворожбе и глухому томленью. Разметалась во сне, затопив водопадом волос Лабиринты тропинок, ведущих назад, к отступленью. И стою я у тёмной воды, накликая беду, Где в пустынных аллеях сплетаются ветер и случай. Но в разрывах рассветных найду голубую звезду И без страха шагну в глубину с розовеющей кручи...

* * *

...ещё плывут в горячей дымке дали, в истоме сосны янтарем горят... Ах, осень-гостья! Мы тебя не ждали, разнежившись под солнцем сентября. Твоих примет не ведает природа, Ещё манит прозрачный блеск озёр, и облачко случайной непогоды не затуманит грустью милый взор. Как хочется, чтоб ты не гасло - лето! Ведь ты твердишь: Я - здесь, я не умру... И corde комариного балета по-прежнему изящно ввечеру, а по утрам всё также птичьи трели полощут звук в изменчивой игре, но паутинки тихо полетели напоминаньем о былой поре.

*** Пока в стогу уютнее, чем дома, и луг росою выбелен и чист, но в летнем сне неслышно, невесомо слетел осколком солнца первый лист.

Ещё цветы и травы не увяли, но кисть рябины в колком серебре... Ах, осень-осень... Мы тебя не звали, А ты пришла так рано - в сентябре!

* * * Мне помнится, а может просто снится, Что в прошлый раз, когда я был рождён, Мне также довелось в тебя влюбиться. Была травой ты, я - лесным дождем. В горниле дней сгорал за веком век, И листьями носило нас по кругу, И разводило берегами рек, Но каждый раз встречали мы друг друга. И если снова вольным ветерком Мне суждено ещё раз народиться, Я, шелестя озёрным тростником, Твоей росою вновь смогу напиться...

* * * Однажды - как разрыв аорты под утро иль на склоне дня мои стихи пошлешь ты к чёрту, а вместе с ними и меня. И россыпь звёзд на миг померкнет, заря - как ржавая вода... Но по житейской здравой мерке всё это просто ерунда! Конечно, мир не станет хуже и я скажу уже к утру: моря не превратятся в лужи, цветы не сникнут на ветру, ручьи шептать не перестанут, не потускнеет сосен медь и жаворонки неустанно по поднебесьям будут петь, рассветам в бархатной одежде блистать, росинками звеня... И будет в мире всё, как прежде, но не со мной, не для меня!

* * * Мы молча сидели на жёстких скамьях электрички, Совсем неподвижно, как будто вершили обряд, не чувствуя боли, не слыша сердец переклички. Во мгле за стеклом убегали берёзы назад. И что-то от нас безвозвратно, навек ускользало. Блестящий дебют, но окончилось блеклой ничьей. Твоя остановка, - ты мне равнодушно сказала. Я выйду на станции с милым названьем Ручей. Сойду я легко, не теряя беспечного вида, а мимо вагон, освещённый тобой, проплывёт, и в небе темнеющем надписью с перстня Давида зажжётся: Пройдёт всё!И это всё - тоже пройдёт...

* * *

Полустанок с именем Микунь... В тёмном зальце бабушки с картошкой, У вагона старец, словно лунь, Как из сказки - с туеском морошки. А вокруг - глухая тишина, Чахлый лес под стылым серым небом, Избы, почерневшие от сна, И дымок, что пахнет свежим хлебом. И в груди так тесно - разревусь, Так печёт и так щемит от боли: Погляди окрест - ведь это Русь, Пожелай ей лучшей, светлой доли! Не вовек же ей такою слыть Шпалы, рельсы, баба матерится... Не забыть мне это.Позабыть Будто сердцу приказать не биться...