Чтение онлайн

– Женщины удивительно сильными делаются в состоянии аффекта, – Ивана со значением кивнула, – особенно моего типа. То есть худощавые и с тонкой костью. У меня знаете, какой размер ноги? Вы удивитесь.

Называя размер, она слегка приврала.

– Скажите, – покорно говорит Орест, – а вам не кажется, что вы мне пытаетесь заморочить голову? Строите из себя…

– Эксцентричную старую деву? А на самом деле я и есть убийца?

Она смолкла и задумалась. А ведь в самом деле, смогла бы она, Ивана, убить Анастасию? Во время ссоры, например… Нет, Анастасия сильнее, моложе и вообще девица крупная. Себя в обиду не дала бы. Уж скорей, наоборот, она Ивану бы придушила, если что.

Орест вздохнул, поднялся из-за стола и полез в сейф. Извлек оттуда пакет и вывалил содержимое пакета перед Иваной, которая уже было протянула руку.

– Нет-нет, не трогайте.

Сам он демонстративно натянул перчатки и показывал Иване один предмет за другим, точь-в-точь фокусник в цирке.

– Это ее сумочка, да. – Ивана кивнула, подтверждая. – То есть похожа на ее сумочку. Нет, точно ее, я помню эту пудреницу. Там на крышке лебедь как бы выдавлен. Помаду не помню, но она ее цвета. Она красным губы красила, Анастасия. А где ее нашли? В Старом парке?

– Здесь я спрашиваю, – сурово сказал Орест. – А почему вы думаете, что в Старом парке?

– Сумочка мокрая изнутри, – говорит Ивана. – Подкладка сырая. И вон, старая хвоя прилипла. Вон иголка, видите… В скверах старую хвою убирают.

Он что, совсем желторотый, этот Орест? Никаких аналитических способностей.

– Ну да, – неохотно ответил Орест, – в Старом парке. В кустах… Собаку там выгуливал пацан один, собака и нашла. Охотничья собака, спаниель.

– А… ее? Анастасию?

– Ее тоже нашли, – сказал Орест и замолчал.

Он молчал долго, и Ивана не выдержала:

– Мне надо… опознавать ее?

– Опознали уже, – Орест все слова выталкивает неохотно, словно бы ему неприятно было об этом говорить, во всяком случае – Иване. Уж не потому ли, подумала Ивана, что она, Ивана, оказалась права, а он, Орест, в дураках? – Управляющий цветочного магазина опознал. Он говорит, у нее на пояснице родинка была… в форме розочки.

– Родинка, гм… – говорит Ивана, – на пояснице.

– Ну да, гм… Но он все выходные дома был, жена подтверждает. Так что тут все чисто. Более или менее.

– А… это все, что там было?

– В сумочке? Документов не было, точно. Ключей тоже. Блокнота, записок… ничего. Только вот это. Ну, как бы предметы первой необходимости. Пудреница, помада. Даже перчаток не было.

– Она их в кармане шубы оставила, – говорит Ивана.

Ивана закрывает глаза, потом открывает.

– А это что? Тоже в сумочке у нее было?

Не букетик даже, какой-то пучочек. Впрочем, перевязан ленточкой, так продавщицы обычно перевязывают цветы, одним стремительным движением заставляют эту ленточку завиваться, будто бы девичий локон. Но эти такие жалкие и чахлые, что даже ленточки не заслуживают. Они бы, наверное, совсем увяли, не пролежи сумочка все это время где-то в подтаявшем снегу…

– Тоже было, – Орест вздыхает и с отвращением смотрит на букет.

– А можно… я заберу его?

– Это улика, – поясняет Орест, – она в описи есть. Нельзя.

– Он же совсем завянет…

– Все равно нельзя.

– Я тогда зарисую их… Можно?

Ивана извлекает из собственной своей сумочки блокнот и цветные карандаши. Она хотела забежать к молодому Янеку, показать ему шоколадниц и, может, внести кое-какие коррективы, если ему что-то в голову стукнет, но, похоже, сегодня ей будет не до этого.

– Наверное, можно, – уныло соглашается Орест. Он предпочел бы, чтобы Ивана наконец ушла, поскольку узнал все, что хотел, но он уже достаточно знает Ивану, чтобы понять, что так просто отделаться от нее не удастся. – Зачем он вам только, веник этот?

– В вашем деле все важно. Любая мелочь. А скажите, – Ивана встряхнулась и сурово поглядела на Ореста, – это и правда ваше первое серьезное дело?

– Смотря что считать серьезным, – неопределенно говорит Орест. – На нас еще и Вермеер висит. То есть его городское управление под свой контроль взяло, но кража-то совершена в нашем округе. Нарисовали?

– Сейчас… Только вот этот еще, желтенький. А скажите… Как ее убили, Анастасию?

– Ее задушили, – Орест опять вздыхает, – потому и… если честно, хотя вас нельзя сбрасывать со счетов, вы… ну, словом, очень сильные руки нужны были. Вы свободны, гражданка.

– Не сомневаюсь. – Ивана спрятала блокнот и карандаши в сумочку и встала, прижимая сумку острым локтем к боку. – Так я пошла?

– Идите, – устало сказал Орест и прикрыл глаза.

А день переливался и смеялся, и никакого никому дела не было до бедной Анастасии. На углу с лотка торговали жареными каштанами и засахаренным миндалем, толстые голуби ходили вперевалку меж гуляющими, подбирали крошки… Мимо Иваны процокала подковками по брусчатке белая лошадка, запряженная в открытую повозку, сейчас пустую, без седоков… Возница в камзоле помахал Иване рукой, и она с достоинством кивнула в ответ.

Рынок за Оперным театром заполнился цветочными рядами – и зачем вообще столько цветов, неужто их кто-то покупает? Туристы? Зачем? Не потащат же они цветы в отель? Да и у горожан, можно подумать, других дел нет, как только бежать с утра пораньше в цветочные ряды на рыночной площади… Хотя глазу приятно, это да. Словно сам город нечувствительно побуждает торговцев раскладывать на прилавках не, скажем, морковку и петрушку, а азалии и ноготки… А все-таки чудно, что они не прогорают, эти цветочные ряды…

Мы любим не то, что полезно, думает Ивана, а то, что красиво… Польза некрасива, неживописна, не романтична, в конце концов. Никому не приходит в голову украшать шляпки, скажем, картошкой и луком, а ведь в быту это гораздо более уважаемые растения. Но люди не хотят думать о картошке и луке, они хотят жить так, словно бы картошка и лук не существуют, вместе со всеми остальными бытовыми заботами. Торговать цветами – шикарно, а картошкой и луком – нет. Не пошла же Анастасия работать в овощную лавку. А вот в цветочную – это пожалуйста. Ивана какое-то время стоит, сжав в руках сумочку, круглый лоб перерезает вертикальная морщинка, потом поворачивается и решительно идет на трамвайную остановку. Ехать недалеко, но проталкиваться сквозь толпу веселящихся и галдящих туристов ей сейчас не хочется.

В Ботаническом саду Ивана не была с самого детства, с того лета, когда мама водила ее в розарий, на летнюю выставку роз, и Ивана навсегда запомнила розовато-желтое, алое, пурпурное буйство. Чувственность вытянутых тугих трубочек-бутонов и бесстыдно распустившихся зрелых цветов тогда была ей, маленькой, непонятна и тем не менее ощутима, словно что-то скрытое, волнующее и даже опасное. Тогда было жарко, и над розами гудели одуревшие от яростного розового духа пчелы и бражники, которые так быстро работали крыльями, что те сливались в серое гудящее облачко. Сейчас, думала она, розы если где и есть, то только в теплицах, впрочем, клумбы ботсада радовали ранними крокусами, намекая на грядущее великолепие. Но крокусам, белым, желтым и нежно-лиловым, никто не радовался, потому что народу на посыпанных аккуратным гравием дорожках совсем не было…