Чтение онлайн

– Он букву «р» не выговаривал, – рассказывала капитан Нефедова, начальник детской комнаты. – А любимое выражение – «крыша поехала!». «У вас кыша поехала? Да?» Это он у меня спрашивал. И не только у меня, конечно. «Кыша поехала? Кыша поехала»… Вот его и окрестили на улице… Три месяца назад мы нашли его в наркодиспансере на Аграновского: пришел сам, но курс лечения не закончил, сбежал.

– У него есть родители? – спросила Кира.

Увядшее лицо капитана с аккуратным, едва заметным макияжем скривилось, мешки под глазами проступили четче.

– Отец убит в местах лишения свободы семь лет назад. Мать – алкоголичка, ее лишили родительских прав, когда ребенку было шесть. Я была у нее вчера. Она не поняла, что произошло. Кричала только: «Какой сын?! Не знаю ничего!» Пьяная, конечно, до синевы. Двадцать девять лет, но по виду не скажешь: может, и сорок, а может, и все восемьдесят…

Порыв ветра уныло свистнул сквозь неплотно пригнанные рамы. Кира вздрогнула и очнулась. Город погружался в густые темно-синие сумерки, словно тонул в безбрежном грозовом океане. Девушка прошла за свой стол и уселась в кресло, не зажигая света. Тощая папка с делом Кирилла Сазонова, придавленная большим канцелярским дыроколом, словно кладбищенской землей, притягивала взгляд и, казалось, светилась в полумраке.

Кышу похоронили сегодня. Оснований для возбуждения уголовного дела у Киры нет. Все. Точка.

Щека у Киры вновь сломалась, и она торопливо приложила к ней ладонь, словно надеялась удержать расходящиеся обломки. Оснований нет, подумала она, оснований нет. Прижала ладонь сильнее и подумала еще: «Нет ли?» Не торопись, не торопись, сдерживала она бездумное упрямство, что у тебя есть?

Первое – гримаса, исказившая лицо мальчика.

Второе – надпись «шу-шу» над телом.

Третье… третье…

Третье – убежденность, что мальчик умер не в гараже. Его туда принесли. Принесли и аккуратно положили в угол. Кто? Откуда? Почему?

И, наконец, четвертое… Четвертое… А есть ли четвертое?

Скрипнула дверь, и в щель посунулся хазарский фас Влада Желтовского, обрамленный недельной щетиной.

– Кир, – сказал фас. – Ну ты чего?! Мы же ждем…

– Что? – Кира зажмурилась. Тусклый свет из коридора резал глаза. – А… ребята, вы извините, я не могу. Божок наехал, мне дел завтра надо сдать кучу…

– Какие могут быть дела?! – возмутился Влад, старательно выговаривая слова. Он распахнул дверь пошире и, словно наткнувшись на невидимый в полумраке взгляд Киры, замер в проеме.

– Удивительное дело, – сказал Влад после секундной паузы. – Кира отказывается кирять!

– Влад!

– Ладно, – сказал он вдруг совершенно трезвым голосом, отчего злость Киры испарилась. – Тебе, может, чем помочь?..

– Не сейчас, – ответила Кира. – Ты…

– Ладно, – повторил Желтовский и добавил: – Не сиди допоздна. Я к тебе загляну… после того как…

– Хорошо, – сказала Кира.

Влад закрыл дверь. Кира послушала легкие удаляющиеся шаги, и улыбка ее увяла.

Первое…

– В его случае, – отвечал на ее вопрос Федяев, – боль была очень сильной и вполне могла вызвать такой мышечный спазм. Приступ, если он длится хотя бы несколько секунд, способен исказить лицо человека до неузнаваемости. После двух инфарктов я могу тебе это сказать со всей определенностью. Второй случился у меня утром, во время бритья. Первое, что понял, глядя в зеркало: я не узнаю человека с измазанными пеной щеками. Еще до того, как почувствовал боль…

– Но вдруг его кто-то напугал? – упорствовала Кира. – Или что-то?

Федяев помолчал, закуривая новую сигарету, и его ногти, желтые от никотина, сухо щелкали, словно кастаньеты в руках танцовщицы фламенко.

– Не знаю, девочка, возможно, – сказал он, выпустив очередной клуб дыма. – Но я плохо представляю себе, что могло бы напугать до смерти мальчика, выживавшего на улице три-пять лет… Хотя, с другой стороны, с его-то сердцем, это мог быть просто громкий хлопок над ухом…

Сигарета сломалась в тонких пальцах. Половинка с тлеющим огоньком коротко шикнула в кружке с чаем.

– А второе? – не сдавалась Кира.

– Что – второе? – переспросил Митька Шмелев, и Кира почти различила в полумраке за столом напротив его грузную фигуру. – Ты про надпись? Не смеши. Кто ее сделал, когда и зачем – черт знает. Что она означает – тем более непонятно. Между ней и мальчишкой нет никакой мало-мальски видимой связи. Так что не стоит умножать сущности и притягивать за уши разные нелепости…

У Киры заломило виски. Да, все правильно, все верно… и все же она была убеждена, что мальчика принесли или привезли в этот заброшенный бокс. Экспертиза не подтверждала этот факт однозначно. Да, на одежде, обуви, некоторых участках тела было обнаружено множество следов почвенного, растительного происхождения, пищевых пятен, волокон – синтетических и органических, – но, учитывая, как мальчик жил, делать на основании этих результатов какие-то выводы было опрометчиво. В то же время грязь на подошвах содержала вкрапления, совпадающие по составу с цементно-почвенной смесью аллеи, тянувшейся вдоль недостроенных гаражей. А это значит…

– Он пришел туда сам, – подытожил Шмелев.

– Митя, время смерти установлено: между двумя и четырьмя часами ночи, – настаивала Кира, понимая слабость этого довода. – Ты бы стал ночевать в пустом боксе, на бетонном полу, даже не попытавшись развести костер? Один…

– Вряд ли парнишка соблюдал режим, – заметил Шмелев. – У него могла быть сотня причин оказаться рядом с этими развалинами ночью, без компании. Тут его и прихватило. Он забрался в гараж, под крышу, чисто инстинктивно, как зверек, который ищет укромное место, когда становится плохо…

Нет, не соглашалась Кира, он же не зверь. Ему приходилось зарабатывать, попрошайничать, воровать, наверное. Он с кем-то общался, у кого-то доставал дурь, с кем-то дружил. Он должен был иметь более-менее постоянное место для ночлега: уютное на свой лад, обустроенное, создающее иллюзию безопасности…

Где он и умер.

Кира была уверена в этом. И те, кто был рядом – спал, ел, пил, – перенесли его на нейтральную территорию потому, что спать, есть и пить там, где умер твой друг, знакомый, что приносил в общий котел еду и клей, одежду и наркоту, улыбку и злость, деньги и пустой желудок, к которому ты прижимался во время холодных ночей, укрываясь тощим одеялком, – трудно и тяжело. Почти невозможно, словно он до сих пор лежит рядом, только вместо тепла распространяет вокруг липкий, высасывающий холод могилы. Кто такое выдержит?.. Вот место, которое ты считал своим домом, осквернено смертью: не от передоза, не от пьяного угара, не от ран, болезни, которую ты мог бы заметить, различить. Смертью, от которой лицо завязывает в узел. Двенадцатилетние мальчики не умирают так. Они вообще не умирают…

Они перетащили его, сказала Кира себе и кивнула темноте, пропахшей старой мебелью, обоями и бумажной пылью. Импульсивно, больше от страха, но не бросили тело в укромном уголке, где труп мог пролежать еще долго, пока крысы не объели бы лицо, ступни и кисти, не выгрызли бы внутренности. Они перенесли его поближе к людям: хоть похоронят по-человечески. Кто-то из них и сделал эту надпись: «шу-шу».

– Блядь! – Шмелев сдержанностью не отличался. – Кира, что ты докопалась до этой надписи?! Она тебе о чем-нибудь говорит?!