Чтение онлайн

Каким образом он туда угодил, и кто убил его — после стольких лет уже вряд ли узнают. Но, без сомнения, он умер, захлебнувшись в цементе.

Тот самый дом, который, по задумке владельца, должен был принести ему радость и счастье, сделался причиной его гибели. И не только его…

Не зря говорят: не построить счастья на чужом несчастье. Не стоило и пытаться.

Заброшенного дома на окраине нашего города давным-давно не существует. Но в моей памяти он жив. И продолжает, помимо моей воли, служить олицетворением зла.

Зло неистребимо, как неистребима людская жадность, подлость и безрассудство.

При всей моей ненависти, я не стараюсь забыть о Красном доме. Потому что хочу сохранить живые воспоминания о той, кого он погубил, — о моей подруге, Лиле Волковой.

Иногда, в плохие дни, когда я особенно недовольна собой, в голову лезут странные мысли. Мне начинает казаться, что в судьбе моей подруги каким-то образом виновата и я. Если б не мои зависть и ревность, может, все сложилось бы по-другому? Я думаю так и плачу. Впадаю в отчаяние, мучаюсь и не нахожу себе места. Но потом, в конце концов, устаю и засыпаю. И мне снится Красный дом. И Лилька Волкова на его пороге.

— Ну, я пошла? — говорит она мне, оглядываясь через плечо.

— Подожди, — отвечаю я. Беру ее за руку, и мы шагаем вперед вместе. И Красный дом рассыпается перед нами, как легкий пустой карточный домик.

Московская область

Я не услышал грохота обвала. Порода внезапно осела, и с легким шуршанием часть тоннеля исчезла, будто ее стерли ластиком. Мгновение — и все погрузилось во тьму. Эта огромная, кем-то заранее вырытая могила, давно поджидавшая меня, улучила момент и сомкнулась.

Теперь ни пошевелиться, ни вздохнуть: засыпало. Камни давят грудь, теснят с боков; руки саднит — наверное, кожу содрало с ладоней. Одну ногу я не чувствую, а другая начинает ныть и покалывать — затекает, вывернута в неудобном положении.

Но хуже всего мысль о смерти, мерцающая в отупелом сознании, подобно фонарю с истощенной батарейкой. Как долго придется ждать конца, мучаясь от подступающего удушья? Никого нет рядом, все мертвы…

И вдруг в глаза бьет белый луч. На мгновение слепну. Камни с шорохом расступаются, и передо мной возникает чье-то лицо. Девушка. Длинные прямые волосы падают на лоб, закрывают щеки. Катя?

Становится светлее, детали проступают на черно-белой картинке четче и объемнее.

Нет, эта девушка мне не знакома. Лицо у нее круглое, скуластое. Нос слегка приплюснут. Из-под тяжелых азиатских век поблескивают мокрыми угольками раскосые глаза — совершенно черные, без зрачков.

Откашлявшись, я шепотом спрашиваю:

— Кто ты?

Во мне все бурлит от радости, я готов обнять свою спасительницу, но она смотрит на меня и молчит. Я не понимаю, что означает ее взгляд. Что-то есть в ее лице страшно чужое, никогда не виденное раньше ни в одном человеке. От ее застывшего взгляда меня бьет озноб.

— Эй, подъем! Солнце встало! — Катька смеется и светит мне в лицо фонариком. Я вскакиваю, весь мокрый. Футболка прилипла к спине. В прыгающем свете фонаря глянцевито поблескивают стены пещеры. В гроте напротив мигают теплые отсветы свечей и газовой горелки. Пахнет вкусным дымком — дежурные уже сварганили какой-то завтрак.

Катька тоже зажигает свечу и лепит огарок на выступ скалы.

— Разоспался, Андрюха. Вставай уже! — командует она. — Сегодня попробуем в соседнюю систему [4] пролезть.

Она копается в рюкзаке, вытаскивая и упаковывая нужные шмотки в транс, [5] а я выпутываюсь из спальника. Кости ломит, как будто и впрямь побывал под обвалом. Ничего себе — сон! Никогда раньше в пещерах мне не снились сны.

— А вот еще способ — если заблудишься, можно вызвать Двуликую…

Наш дорогой Петюня разглагольствует, сидя в большом гроте — «столовой». Он помешивает ложкой варево в котелке — судя по запаху, это гречка с тушенкой, и она уже пригорела — и рассказывает небылицы кому-то из новичков — наверняка Светке.

— Двуликая? А кто это? — испуганным шепотком спрашивает девушка. Из свежей партии чайниц Светка — самая хорошенькая. Поэтому Петюня и положил на нее глаз.

Игорь и Ваня заняты сборами. Петькины рассказы их не волнуют.

Я встаю, наконец. Какая-то подозрительная слабость одолевает меня, ноги как ватные. Нехотя поднимаюсь. Иду к водокапу, [6] чтоб слегка ополоснуть физиономию. По пути чмокаю Катьку в чумазую щеку. Катькины волосы пахнут дымом, и от этого знакомого запаха остро веет почти домашним уютом.

Я невольно прислушиваюсь к Петькиным вракам, хотя слышал все его байки уже не раз.

— Точно ничего не известно. Кто-то говорит, что зовут ее Эва, и она мать Белого… [7] Кто-то считает, что это девица, потерявшая в пещерах своего жениха. С тех пор ходит под землей. Ищет пару. Приглянется какой добрый молодец — она его сманивает…

— О-о! — хихикают Светка и Юлька.

Но Петюня не смеется.

— …и уводит подальше от остальных. Эва — она только наполовину человек, а наполовину камень. Повернется и — раз!.. Была девка, а стала старуха. Другое лицо. И кто увидит этот фокус — тот с ума сходит.

— Так значит, девушек она не трогает? — уточняет Светка. По голосу понятно, что такой расклад ее бы устроил. Но Петюня никому не даст расслабиться.

— Что значит — не трогает?! — возмущается Петька. — Просто к ним она сразу старухой является. Выйдет из стены и завалит камнями. Особенно если девушка красивая. Ревнует.

— Петька! Каша горит, снимай кан, — командует Игорь. — А ты, Светик, не слушай его. Он у нас дурак. Эва, наоборот, добрая. Ее вызывать надо, когда заблудишься, — трижды покричишь Эву, она явится и выведет. Но это если тебе совсем край пришел и если не пьяный. А если хоть чуток вдетый — рассердится и утащит в самый дальний тупик системы. Поэтому под землей пить нельзя. Общество трезвости, такие дела…

Светик заливисто смеется, но я слышу, как дрожит ее голос. Под землей в рассказы о нечистой силе легко верится, и потому не всякому они приятны. У новичков и без них поджилки трясутся. По себе помню.

— Эй, народ! Кушать подано. К столу, господа спелеолухи! — объявляет Игорь.

Меня вдруг пробивает озноб — точно как во сне. Катька замечает, что я вздрагиваю, и спрашивает:

— Андрюх, ты чего?

Я притягиваю ее к себе, обнимаю и шепотом на ухо говорю:

— Слушай, а может, не пойдем сегодня?