Чтение онлайн

— Но ведь дикий зверь не станет воровать веревки, одежду и хлеб, — усмехаясь, сказал милиционер. — Мы уже начали кой-кого подозревать…

— Откуда он тут взялся?! — недоумевал начальник лагеря. Он был больше всех рассержен появлением опасного чужака: все спортивные графики полетели к чертям из-за возникшей проблемы.

— Люди говорят, он контуженый. Умом тронулся. Для него война до сих пор не кончилась, — сказал участковый.

— Для Петровича, значит, тоже.

Старший лейтенант Песков, уволенный в запас из войск 3-го горнострелкового корпуса, потратил двое суток, чтобы выследить место, где прятался фашистский недобиток.

Укромную пещеру обложили со всех сторон вооруженные милиционеры и местные охотники.

Лейтенанту фон Вальцу предложили сдаться, объяснив по-немецки, что война окончилась 30 лет назад, и нет никаких причин солдату бывшего вермахта прятаться среди пустых и холодных скал.

Но немец не смог или не захотел принять правду. Разъярившись, он выскочил из своего укрытия и бросился с ножом на того, кто оказался ближе к нему, — молоденького парня-пастуха с отцовской берданкой в руках.

Убийцу остановила пуля, с близкого расстояния развалившая немцу черепную коробку.

Но стрелял не пастух — мальчишка растерялся и не успел даже поднять свое оружие. Стрелял инструктор Песков из наградного пистолета.

Когда немец упал, залитый кровью, все присутствовавшие замерли, охваченные сложной мешаниной чувств, среди которых были и ужас, и жалость, и отвращение. Никто не решался подойти к трупу.

Кроме Петровича. Хмурый, с потемневшим недовольным лицом, он приблизился к мертвому телу и с горечью произнес:

— Зря вы сюда пришли.

Подняв пилотку, свалившуюся с головы обер-лейтенанта, он встряхнул ее, разгладил руками вышитый значок с левой стороны: белый шестилепестковый игольчатый цветок с золотистыми тычинками.

— Эдельвейс. Ну, этот последний.

С тех пор историю последнего эдельвейса рассказывают всем горным туристам и альпинистам на Кавказе. Особенно впечатляет, если услышать ее приходится ночью, когда к шепоту и перестуку дождя по крыше палатки примешиваются еще какие-нибудь звуки — незнакомые, ни на что не похожие, чужие.

В горах таких много.

г. Новосибирск

Она говорит, мы всегда будем вместе. Приходит, садится на постель, берет меня за руку… А руки у нее ледяные. Наклоняется так, что длинные волосы щекочут мне лицо. И рассказывает, как она меня любит. И про то, что теперь мы связаны. Она обожает повторять: «Ты же видишь, я живая? Ведь ты чувствуешь это?»

Я не понимаю ее.

Она гладит меня по лицу шершавыми ладонями и целует в губы. От нее сильно пахнет землей. Прелыми листьями и землей. Такой тяжелый душный запах…

Доктор Бурцев поставил диктофон на паузу. Пациент, молодой парень, сидевший на стуле для посетителей, сжался. Он сутулился, как будто желал сделаться менее заметным.

Внезапный порыв ветра распахнул форточку — она дернулась и стукнула о раму. Пациент вздрогнул и поднял затравленный взгляд на доктора.

Сергей Николаевич приподнялся, закрыл окно.

— Ничего страшного. Погода немножко разбушевалась, — сказал он, усаживаясь обратно в кресло. Доктор Бурцев всегда говорил мягко, с профессиональным спокойствием.

— Ну, как вы, Андрей, передохнули? Тогда продолжим.

Доктор снял диктофон с паузы, включил запись и попросил:

— Расскажите, пожалуйста, с чего все это началось?

Вечером 23 августа, около 4 часов, к воротам кладбища подогнали технику: бульдозер и трактор. С грохотом машины проехали по широкой главной аллее в самый дальний конец, где особенно бросалась в глаза неухоженность старого погоста.

Высокая, по грудь, сухая трава укрывала в своих диких зарослях заброшенные могилы: холмики с покосившимися крестами и облезлые, местами поваленные ржавые оградки.

Четверо хмурых рабочих под началом сердитого бригадира — жилистого дядьки с багровым гипертоническим лицом — проследовали сюда в сопровождении сторожа, чертыхаясь и матюкаясь по пути: шиповник, когда-то посаженный на чьей-то могиле, разросся, вылез на асфальтовые дорожки и царапался, цепляясь за одежду колючками.

— Все. Отсюда начнем, — сказал бригадир.

— А решетку что ж, переносить будете? — робко спросил сторож.

Бригадир заглянул в бумаги, сверился с техзаданием.

— Не знаю. Про решетку мне ничего не говорили, не моя печаль. Своих дел по горло.

Махнул рабочим:

— Ну, чего встали? Приступай. Сегодня надо и начать, и кончить.

Подчиненные его замялись, перетаптываясь на месте. Один из бригады, самый старый, проворчал:

— Не по-людски. Тут же кладбище вон… Как же так, Иваныч?

Бригадир обернулся.

— Кладбище? Ну и что, что кладбище! Вся земля под ногами у тебя — кладбище. Да и не хоронят здесь давно. Сам не чуешь, что ли? Вон как тут все заросло. Скажи им!

Бригадир ткнул толстым пальцем в сторожа. Тот опешил. А бригадир, не дожидаясь поддержки или подтверждения, заговорил, прижимая к груди пухлую руку:

— Мужики, я все понимаю. Тут бы вам, конечно, бухнуть, прежде чем соваться. Но тянуть нельзя. Дело такое. Прознает кто из местных — хлопот не оберемся. Пойдут еще всякие активисты под бульдозер с плакатами кидаться, как бойцы под танк в 41-м! Администрацию-то ведь жалобами уже завалили. У мэра вон две секретарши и у обеих нервный тик от этого объекта. Нам бы побыстрей дельце провернуть, от греха подальше…

— А чего хоть строить-то здесь собираются? — робко встрял в разговор сторож.

— Казино с роялем! Твое какое дело? — вызверился бригадир. И снова обратился к подчиненным: — Ну, чего стоите-то, вашу дивизию?! Если за сегодня все сделаем, заплатят еще и по сверхурочным. Договорились-то аж в три цены!

И только после, когда рабочие, ворча и переругиваясь, надели рукавицы и разобрали привезенные трактором кирки и лопаты, — бригадир повернулся к сторожу и все-таки соизволил пробормотать:

— Чего-чего? Больницу новую. Для всего города дело нужное.

— Ну да, — кивнул сторож. — Оно и удобно. Рядом будет: и лечить, и хоронить. Мементо мори, так сказать.

Бригадир покосился на синюшную испитую физиономию кладбищенского философа, но промолчал. Сплюнул и отошел в сторону — покрикивать на рабочих, приступивших уже к делу.

Бульдозер зарокотал, развернулся и, ударив железным ковшом по ближайшей гранитной плите, упал вниз, вгрызся в землю, разрывая траву. Густо сплетенные белые корни из вывороченного дерна полезли наружу; коричневые плети шиповника, с повисшими на ветках багровыми каплями плодов, лопаясь, волоклись вслед за железом. Сыпалась черная земля, стучали, валясь друг на друга, ржавые оградки, дряхлые облезлые бордюры и гранитные плиты.