Чтение онлайн

— Да, — с трудом проговорил я, — говорите.

— Лапшин? — голос показался знакомым.

— Привет.

— Взаимно. Дальше?

— Это Сюткин, Лапшин.

— Рад слышать, Костя, — сменил я гнев на милость.

Мне нравился Костя Сюткин. Фоторепортер, классный профессионал, и с недавних пор, можно сказать, мой хороший друг и товарищ. В последнее время судьба стала частенько подкидывать нам испытания, из которых, без ложной скромности замечу, мы выходили с честью — оба и вместе. Ну да ладно, это лирика.

В любом случае приятно было слышать его голос, здесь я не кривил душой, а я редко это делаю.

— Как-то ты это не очень радостно говоришь, — заметил Костя.

— Что?

— Ну вот это. То, что рад якобы слышать. Или заболел?

— В самую точку, Костя.

— Заболел?

— Да.

— И что случилось с гордостью отечественной журналистки? Перебрал лишнего вчера?

— Если бы, — вздохнул я и рассказал ему о том, как мучаюсь, давясь соплями.

Некоторое время Костя помолчал, как бы оценивая ситуацию, а потом, как всегда, конструктивно предложил:

— Так ты к Шавкату обратись. Или доступа нет?

— К кому? — не понял я.

— К Шавкату, — удивился Костя. — Ты что — впервые слышишь?

— А кто это?

— Ну ты даешь, дамский угодник. Шавката не знаешь?!

С чего это я, интересно, «дамский угодник»?! Ну, да это я выясню чуть позже. Главное сейчас этот самый… как его там?

— Как ты сказал? — переспросил я.

— Слушай, ты это кончай, — вздохнул Костя на противоположном конце провода. — Кто сейчас Шавката не знает?

— Костя, — как можно внушительнее проговорил я. — Если ты сию же минуту не ответишь, кто такой этот таинственный восточный незнакомец, я покончу с собой, и перед этим оставлю записку, что в моей смерти прошу винить фоторепортера Константина Сюткина. Не томи.

Когда он снова заговорил, в голосе его явственно читалась снисходительность, какая бывает, когда обращаешься к умственно отсталым.

— Видишь ли, Гриша, — сказал мне этот всезнайка, — Шавкат — это такой экстрасенс, у которого побывала вся элитная Москва. О нем знает любой, кто хоть раз в жизни брал в руки любую из московских газет. Хотя тебя понять можно: чукча не читатель, чукча писатель. Он чуть ли не кремлевский целитель, понял?

— Не понял, — ответил я. — Что это значит — «чуть ли не…»? Курица либо несется, либо нет.

— Курица — это ты, Лапшин, — нахально так заявил он мне. — А Шавкат — известнейший целитель. С самого что ни на есть Востока.

— Восток, Костя, дело тонкое, — напомнил я ему. — А где тонко, там и рвется. И потом, это же элементарная простуда. А он, наверное, денег берет немерено. Овчинка не стоит выделки, Костя.

— Ну и дурак, — отозвался он. — Никто не потребует с тебя денег. Он мой друг.

— Вот так, да? — сказал я.

— Через час жду на Китай-городе.

— Зачем?

Костя снова вздохнул.

— Ты действительно дурак, Лапшин, — сказал он. — Тебя и вправду нужно срочно лечить. Так что встречаемся через час на Китай-городе и едем к Шавкату.

— Я не доеду! — запротестовал я. — Грохнусь по дороге.

— Я тебя скорее грохну, если ты сейчас же не встанешь со своей идиотской тахты, — пообещал он мне.

Почему — идиотской? — изумился я про себя. Эта тахта, если уж на то пошло, — единственное, чем я могу гордиться. Она для меня — все! И стол, и спальня, и рабочий кабинет, и источник наслаждения. Про последнее не подумайте ничего такого пошлого. Наслаждаюсь я только в обществе женщин, и моя тахта — самое подходящее для этого приспособление. Гад буду.

Впрочем, Сюткину этого не понять. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как покориться. Я в ярости швырнул трубку на рычаг и стал одеваться. Косте на это было наплевать. Трубку он бросил еще раньше меня.

Ладно, Костя. Если я вернусь домой таким же больным, я потребую через суд возмещения за моральный убыток. Ответчиком будешь ты, и сумма тебе маленькой не покажется. Будешь пахать на меня до скончания дней своих.

Отчаянно чертыхаясь, я стал одеваться. Мне не хотелось, чтобы Костя Сюткин злился на меня.

Видите ли, у меня мало друзей…

Отыскав каким-то чудом одно-единственное свободное место, я плюхнулся на него, опустил как можно ниже голову и закрыл глаза. Плевать на приличия. Мне слишком плохо, чтобы всем нравиться. Как говорит мой сосед Серега Шипилов, если сам о себе не подумаешь — кто о тебе подумает?

По мере того, как поезд приближался к центру, в вагон набивалось все больше и больше народа. В голове моей была только одна мысль: почему, черт возьми, я не могу купить себе машину? Почему все могут, а я — нет? Я известный журналист, слухи идут, что у меня миллионы, а какой-то там захудалый «Мерседес» купить — не получается. Несолидно, Лапшин, несолидно.

А с другой стороны, так проще. Да и к народу, как говорится, поближе. Тем более, что к вождению у тебя, Лапшин, идиосинкразия. Так что не мучайся, сиди себе с закрытыми глазами и кайфуй.

Кайфовать и не мучиться не получалось. Голова раскалывалась, гудела как колокол, а из носа немилосердно текло.

Я открыл глаза только на одну секунду. И моментально увидел женские ноги, вернее, женскую обувь прямо перед своими глазами. Это могло означать только одно: что мои мучения никто облегчать не собирается.

Пришлось встать. Хотел бы я посмотреть на вас, что бы вы делали на моем месте, если прямо перед вашим носом назойливо маячат две таких симпатичных ножки. Я встал, но глаз так и не поднял.

— Садитесь, — буркнул я, уставясь в пол.

Я не хотел смотреть на нее. Кто бы она ни была, в эту минуту меня трудно было назвать эстетом, я бы все равно не оценил то, что увидел бы. К тому же мне трудно было ворочать глазами.

— Спасибо, Григорий Иванович, — услышал я и похолодел.

Этот голос был мне знаком очень хорошо.

Сами понимаете, я был вынужден поднять голову. Конечно, это была Галочка.

Первый человек газеты, в которой я имею честь работать, некий Павел Степанович, — личность в высшей степени загадочная. Мне никогда не удавалось предугадать, что он выкинет в «следующий момент».

Одним из таких его «закидонов» была женитьба на собственной секретарше Галочке, которая с первой минуты нашего с ней знакомства меня невзлюбила с такой пугающей силой, какая может обнаружиться у порядочной женщины, когда она имеет дело с отъявленным негодяем. Только что этой Галочке я уступил свое место. Было от чего прийти в отчаяние.