Чтение онлайн

Взгляд Пинкера на месть плоский, неадекватный для понимания ее исторических форм, культурных смыслов и социальных операций. Половина его примеров - литературные: рассказы Гомера, Ветхий Завет и Шекспир, а другая половина - примитивные: Джилас описывается как "родившийся в враждующем клане черногорцев" (в знак уважения к балканским стереотипам). В одном отношении Пинкер прав: формы мести действительно повторяются во многих культурах, но их лучше понимать как осмысленные нарративы, сценарии или стратегии, которые формируются под воздействием специфических эмоциональных и культурных ресурсов (иногда включая Ветхий Завет) и технологий (СМИ), и в которых могут играть роль как различные эмоции, так и логика и разум. Другими словами, желание, формулировки и практика мести возникают в контексте того, что мы можем назвать эмоциональными сообществами. В более широком смысле историки интегрируют контекстуальную (социальную, политическую, экономическую, культурную) динамику и факторы, агентность и случайность, отношения власти и подчинения. Таким образом, они устраняют основной пробел в общем подходе Пинкера: его неспособность теоретизировать социальное, т.е. то, как якобы индивидуальные психологические побуждения и драйвы также каким-то образом "разделяются" коллективами и изменяются с течением времени. Чтобы сделать этот прыжок (и уйти от проблемы), он использует эпидемиологические метафоры (заражение и инфекция), широко ссылается на "патологии мышления" и "групповое мышление" как особенно характерные для "идеологии", и регулярно приписывает психологические недостатки людям, "зараженным" идеологией, которая эффективно функционирует как его "внутренний демон" для социальных процессов. Он резюмирует это следующим образом: «Идеология не может быть идентифицирована с частью мозга или даже с целым мозгом, поскольку она распределена по мозгу многих людей».

Приведу краткий исторический пример. В конце XIX - начале XX века небольшие группы активистов, исповедующих различные политические идеологии, разрабатывали тактику того, что сегодня часто называют терроризмом, включая заказные политические убийства, которые они теоретически рассматривали как метод политической борьбы ("оружие слабых" против сильного государства) и как "справедливое возмездие" за государственное насилие, колониальное господство и/или системную экономическую эксплуатацию. Стоит оговориться (не одобряя их методов), что речь идет о мощных и жестоких силах в жизни людей, а тактика основывается на рациональной оценке соотношения сил. В эпоху, отмеченную новыми технологиями СМИ, транспорта и связи, эти группы, равно как и правительства и полицейские силы, учились друг у друга. Тем не менее характер этих движений сильно различался: одни становились более жестокими, другие отказывались от насилия. Объясняя свои мотивы, люди часто рассказывали о политических целях и идеалах - свободе, избирательном праве, равенстве, человеческом достоинстве, - а также о личном опыте (в том числе и государственном насилии), ссылаясь не только на гнев, боль или ненависть, но и на любовь, сочувствие и самопожертвование. В итоге их политическое насилие воплощало в себе разум и эмоции, самоконтроль и спонтанность в сложных нарративах, которые отдельные люди и группы могли использовать и адаптировать, причем эти нарративы (и эмоциональные сценарии) менялись со временем. Пинкер, напротив, выдвигает иное представление об универсальных "сценариях насилия". По его мнению, такие сценарии являются частью "поведенческого репертуара" человека, который "затихает" до тех пор, пока "не будет вызван благоприятными обстоятельствами". Обосновывая механизмы мести в аисторическом теле, его модель позволяет взглянуть на (предполагаемые) мета-тенденции с высоты птичьего полета, но она не может учесть сложности и нюансы микроуровня истории, то есть, например, что может сделать некоторые обстоятельства "благоприятными" в первую очередь.

Универсалистский подход порождает и существенные этические проблемы: не всякая политическая месть одинакова. В этот же период в США, особенно, но не только, на юге, где царил режим Джима Кроу, сформировалась совершенно иная форма терроризма: она включала в себя системное, санкционированное государством насилие над афроамериканцами, в том числе линчевание, которое также оправдывалось ссылкой на месть (и расовую бинарность цивилизации/дикости). В данном случае "обиды" были воображаемыми и сконструированными, они пропагандировали политику (и эмоциональную экономику) виктимизации белых, которая служила для легитимации, введения в действие и поддержания институтов и многообразных насильственных действий, совершаемых в рамках господства белых. Описание этого проявления мести как "кнопки", подобной любой другой, только "вызванной благоприятными обстоятельствами", препятствует полному изложению этой истории - ее отличительных обстоятельств, расовой динамики власти и подчинения, исторических субъективностей, эмоциональных сообществ и социально-политических наследий. Иными словами, важна позиция субъекта: для понимания такого явления, как месть, включая ее эмоциональную валентность и связь с насилием, важно, кто и почему говорит или действует. Существуют исторические и этические различия в опыте, нарративах и эмоциях жертв и преступников, сторонних наблюдателей и свидетелей.

Этот момент возвращает меня к примерам, изначально приведенным Пинкером, особенно к его небрежному пренебрежению. Он описывает еврейскую Библию как одержимую местью, но не упоминает о различиях, которые она проводит между священной и личной местью - и о запрете последней. Слова Шейлока цитируются без размышлений о литературной и драматической цели Шекспира, а ведь речь идет о живом исследовании сложного значения антисемитизма. Наконец, Пинкер подробно цитирует Джеронимо - кровь, радость победы, приказ "снять скальп с убитых", - используя его замечание о радости мести, чтобы легкомысленно прокомментировать ее тщетность: ведь он был побежден. Слова Джеронимо взяты из его автобиографии, которая представляет собой сложный гибридный текст, основанный на тщательно продуманных устных показаниях, которые он дал после двух десятилетий пребывания в плену, полностью осознавая свое личное поражение и общий исторический опыт насильственного переселения, массовых убийств и геноцида; текст также формировался его собеседниками - автором и редактором книги С.М. Барретом, школьным суперинтендантом из Оклахомы, и переводчиком из племени апачей Асой Даклуги. Повествовательные стратегии источника и слои исторического контекста одинаково несущественны для Пинкера, который выхватывает слова Джеронимо из вторичного исследования по эволюционной психологии, чтобы вызвать дикость (его) мести как иррационального побуждения. Насилие "цивилизующего" государства витает на заднем плане, неясно и по касательной.

Заключение

Применяя универсалистские категории эволюционной психологии к историческим предметам и процессам, Пинкер формирует нарратив исторических изменений вокруг редуктивного, аисторического определения насилия - с серьезными, встроенными "слепыми пятнами", особенно в отношении форм системного и государственного насилия, а также изменчивых исторических отношений между наукой, разумом и насилием. В этом повествовании исторический прогресс представляется как результат благожелательной рациональности незаинтересованных элит, таких как он сам; требования и сопротивление подчиненных, с этой точки зрения, являются источниками анархии и насилия. Наконец, Пинкер последовательно представляет себя как голос холодного (научного) разума - дискурсивная стратегия, позволяющая ему отрицать собственную идеологическую позицию и политическую повестку дня, а также обвинять своих критиков в идеологической предвзятости и эмоциональности. Раскрытие этих механизмов может помочь объяснить мощную притягательность его книг для некоторых читателей и способствовать различному изложению истории насилия и реакции на нее.

Часть 5.

Coda

Глава 18. Пинкер и современное историческое сознание

Марк С. Микале

В совокупности предыдущие семнадцать глав представляют собой окончательную критику "Лучших ангелов нашей природы" и "Просвещения сегодня" - критику, общий вердикт которой однозначно отрицательный. Столь убедительные и эрудированные оценки говорят сами за себя. Здесь же я хочу сформулировать, как историки - как внутри, так и вне академии - выполняют свою работу, и противопоставить это методам работы Стивена Пинкера.

Как работают историки

Каждая отрасль знаний имеет определенные методы и стандарты, с которыми обычно соглашаются ее специалисты. Мы, историки, видим свою роль в том, чтобы интерпретировать зафиксированные события прошлого с точки зрения настоящего. Мы тщательно подходим к выбору объектов исследования, тщательно их описываем и разграничиваем. Мы определяем, насколько это возможно, наиболее важные термины, которые используем. Мы считаем, что для понимания какого-либо события или человека, практики или процесса в прошлом необходимо как можно больше узнать о времени и месте, в котором это событие произошло. Контекстуальные знания жизненно важны для подлинного понимания. Чем масштабнее или сложнее тема, тем сложнее делать о ней обобщения. Историки наслаждаются тончайшими деталями и особенностями прошлого; мы получаем удовольствие от красочных анекдотов о прошлом, но знаем, что они не являются первичными доказательствами, которые могут служить основой для целого аргумента или интерпретации. Понимание исторического периода основывается на изучении его вещественных остатков: чаще всего это письменные документы, но могут быть и фотографии, фильмы, произведения искусства и другие виды предметов и артефактов. Навык, который мы, пожалуй, ценим больше всего, - это умение критически оценивать, какие знания ученый может и не может получить из того или иного источника.

Мы горячо верим в интеллектуальный опыт и глубоко уважаем знания, полученные в результате тщательного, систематического, а иногда и длительного изучения. Мы считаем, что важно читать и осваивать то, что другие ученые сказали и опубликовали по выбранной нами теме (т.е. историографию данной темы или области). Как на уровне колледжа, так и на уровне аспирантуры мы учим наших студентов тому, что прошлое было таким же сложным, как и настоящее, и что поэтому оно требует сложных и тонких суждений.

Истина о прошлом, а значит, и наше знание о нем, никогда не может быть более чем приблизительной. Фрагментарность сохранившихся источников, субъективность интерпретатора и неизбежное прошлое ограничивают возможность полного постижения. Как и в науке, поиск этой неуловимой истины - дело коллективное, поэтому мы регулярно организуем всевозможные групповые мероприятия и постоянно обращаемся за помощью к коллегам. Мы не считаем, что у одного специалиста есть ответы на все вопросы. Мы считаем безрассудным представление о единой, тотализированной интерпретации, не подлежащей критике и оспариванию, в любой сфере интеллектуальной деятельности. Годы учебы привили нам чувство исторической причинности - своего рода интуитивное понимание того, как происходят и не происходят события.

За последние полтора-два поколения историки, получившие академическое образование, стали осознавать, как современные условия формируют наши представления о прошлом. Мы стараемся не навязывать убеждения и предпочтения XXI века зачастую совершенно иным предположениям и условиям прошлого. Аналогичным образом, мы признаем, что собственный жизненный опыт и идеологические установки историка могут влиять на наши идеи и интерпретации. Поэтому мы считаем важным максимально признать те убеждения, которые лежат в основе нашей работы.

Иногда историки решают, что для более глубокого освещения проекта необходимо использовать методы, выводы и идеи смежных областей знаний, таких как антропология, археология, лингвистика или юриспруденция. Нередко нам приходится тратить годы на освоение второй дисциплины. И хотя мы гордимся тем, что являемся профессионалами в своей области, мы восхищаемся и приветствуем работу ученых-"любителей", не входящих в академическую среду. Будучи студентом, в конце 1970-х годов я изучал историю, потому что меня вдохновили книги Барбары Такман о Европе XIV века, о подготовке к Первой мировой войне и о карьере Джозефа Стилвелла в Китае. Такман была талантливым неакадемическим историком. Сегодня одни из моих любимых исторических книг - это книги таких неакадемиков, как Рассел Шорто и Адам Хохшильд. Мы настаиваем на том, чтобы подобные работы, преодолевающие разрыв между популярной и научной аудиторией, соответствовали основным интеллектуальным стандартам, о которых говорилось выше.