Чтение онлайн

– Где?

– На митинге в Нюрнберге, на стадионе. Осень, м-да, мне тринадцать лет, и я член «Гитлерюгенда», стою среди ста тысяч солдат и юношей на этом огромном поле, вечер, факелы еще не зажгли. Столько оркестров, столько флагов, столько горячих сердец, да-да, поверьте, я слышал, как колотятся сто тысяч сердец, мы все были влюблены в него, он спустился к нам прямо с неба. Он был послан богами, мы знали, и время ожиданий прошло, отныне мы могли действовать, с ним для нас не было ничего невозможного.

– Интересно, как чувствует себя этот актер в его роли?

– Тс-с-с, он тебя слышит. Смотри, машет рукой. Помаши ему тоже.

– Помолчите, – вмешался еще кто-то. – Они опять о чем-то говорят. Я хочу послушать…

Толпа замолкла. Мужчины и женщины прислушались к ласковому весеннему ветру, доносившему слова из-за столика в кафе.

У юной официантки, подававшей пиво, зарозовели щеки и разгорелись глаза.

– Еще пива! – крикнул человек с усиками, похожими на зубную щетку, и волосами, зачесанными на левую бровь.

– Спасибо, не надо, – сказал режиссер.

– Нет-нет, – замотал головой продюсер.

– Еще пива! Отличный денек, – настаивал Адольф. – Тост за наш фильм, за нас, за меня. Выпьем!

Остальные двое взялись за кружки.

– За фильм, – сказал продюсер.

– За душку Адольфа, – вяло проговорил режиссер.

Человек в форме удивленно застыл.

– Я совсем не считаю себя… – он запнулся, – его таким уж душкой.

– Он был настоящий душка, и ты тоже прелесть. – Режиссер залпом выпил пиво. – Не возражаете, если я напьюсь?

– Напиваться не положено, – сказал фюрер.

– Где это написано в сценарии?

Продюсер толкнул режиссера ногой под столом.

– Как думаете, сколько недель нам еще снимать? – спросил продюсер весьма учтиво.

– Думаю, мы закончим снимать, – сказал режиссер, большими глотками отпивая пиво, – где-то на смерти Гинденбурга или когда дирижабль «Гинденбург», объятый пламенем, падает в Лейкхерсте, штат Нью-Джерси, note 1 – все равно.

Адольф Гитлер склонился над своей тарелкой и молча атаковал мясо с картофелем.

Продюсер тяжело вздохнул. Режиссер, толкаемый в бок, попытался успокоить страсти:

– А потом пройдет еще три недели, и мы на своем «Титанике» поплывем домой с готовым шедевром, там столкнемся с еврейскими критиками и, храбро распевая «Deutschland Uber Alles», пойдем ко дну.

Неожиданно все трое жадно накинулись на еду, молча вгрызаясь, кусая и пережевывая, а весенний ветерок по-прежнему веял, и на улице по-прежнему ожидала толпа.

Наконец фюрер перестал есть, глотнул еще пива и, откинувшись на спинку стула, провел по усикам мизинцем.

– В такой день ничто не может вывести меня из себя. Вчерашние эпизоды просто превосходны. А какой кастинг! Геринг просто неподражаем. А Геббельс? Совершенство! – Солнце ушло, перестав слепить глаза фюрера. – Так вот. Так вот, вчера вечером я как раз думал: вот я в Баварии, чистокровный ариец…

Оба его собеседника слегка передернулись, но промолчали.

– …делаю фильм, – продолжал Гитлер, тихо посмеиваясь, – вместе с евреем из Нью-Йорка и евреем из Голливуда. Забавно.

– Лично мне не смешно, – необдуманно сказал режиссер.

Продюсер бросил на него взгляд, в котором ясно читалось: фильм еще не закончен. Осторожней.

– И я подумал, а неплохо бы… – тут фюрер остановился, чтобы сделать большой глоток, – …устроить еще один… э-э-э… митинг в Нюрнберге, а?

– Ты имеешь в виду, для съемок, конечно?

Режиссер в ожидании уставился на Гитлера. Тот внимательно изучал текстуру пены в своей кружке.

– Господи, – сказал продюсер, – да ты знаешь, сколько это будет стоить, чтобы воспроизвести митинг в Нюрнберге? Сколько это стоило тогда Гитлеру, Марк?

Он подмигнул режиссеру, и тот сказал:

– Кучу денег. Но у него, разумеется, было множество бесплатных статистов.

– Разумеется! Армия, Гитлерюгенд.

– Да-да, конечно, – сказал Гитлер. – Но подумайте, какая это будет реклама на весь мир! Поедемте в Нюрнберг, а, снимем мой самолет, а, и как я спускаюсь с неба? Я только что слышал, как люди, вон там, говорили: Нюрнберг, самолет, факелы. Они помнят. И я помню. На том стадионе я держал факел. Боже, как это было красиво! И вот сейчас, сейчас мне ровно столько же лет, сколько было Гитлеру, когда он был на пике.

– Да не был он никогда на пике, – сказал режиссер. – Разве что на вертеле.

Гитлер поставил кружку на стол. Щеки его побагровели. Усилием воли он заставил губы растянуться в улыбке и изменил цвет лица.

– Полагаю, это шутка?

– Шутка, – согласился продюсер, голосом чревовещателя внушая другу ответ.

– Я думал, – продолжал Гитлер, снова поднимая глаза к небесам, будто заново переносясь в тот далекий год, – а что, если снять это в следующем месяце, при хорошей погоде? Представляете, сколько туристов приедет посмотреть на съемки фильма!

– Да уж. Даже Борман, наверное, прилетит прямо из Аргентины.

Продюсер метнул в режиссера еще один испепеляющий взгляд.

Гитлер откашлялся и нехотя добавил:

– Что до расходов, если вы дадите за неделю до съемок маленькое объявление в нюрнбергской прессе – причем заметьте, только одно! – вы получите целую армию статистов, готовых работать за пятьдесят центов в день, даже за двадцать пять, да нет, бесплатно!

Фюрер залпом опорожнил кружку и заказал другую. Официантка бросилась наливать. Гитлер пытливо посмотрел на двух своих приятелей.

– Знаешь, – сказал режиссер, выпрямляясь на стуле, и в глазах его зажегся недобрый огонь; он оскалился, подавшись вперед, – есть в тебе какая-то идиотская привлекательность, какое-то убийственное остроумие, какое-то ублюдочное изящество. Из тебя то и дело вываливается какая-нибудь сенсационная мерзость, которая переливается и воняет на солнце. Арчи, ты только послушай, что он говорит. Фюрер только что совершил грандиозное испражнение. Тащите сюда астрологов! Вспарывайте голубей, вытаскивайте из них кишки. Зачитайте мне списки актеров.