Чтение онлайн

– Да, это серьезно… Я благодарен Дмитрию Дмитриевичу за рекомендацию… – Сделал паузу, затем продолжил: – Но посмотрите на вашу партитуру, какая она большая и трагическая… Я уже старый больной человек. Чтобы исполнить это сочинение, я должен всего себя выложить и замучить оркестр, а это мне уже трудно. Знаете что?.. Напишите для меня не слишком сложное сочинение не более чем на полчаса звучания, с небольшим составом оркестра. Когда закончите, звоните мне в любое время дня и ночи!

Через полтора года я закончил для Мравинского Третью симфонию и написал ее так, как он о том просил, однако начал пробовать серийные приемы.

Мравинский слушал фортепианную запись Третьей и иногда удивленно поднимал брови.

После прослушивания он внимательно изучал партитуру, несколько раз указывал мне на какой-либо прием и спрашивал:

– Вы это сами придумали?.. И это вы сами придумали?..

Затем наступило длительное молчание. Е. А. о чем-то напряженно размышлял… Наконец произнес:

– Нет. Это музыка не моего романа…

– Очень жаль! У меня нет надежды ее услышать!

– А вот Шуберт умер, так и не услышав ни одной своей симфонии!..

Когда возвращался в Москву, думал: чтобы два раза поехать в Ленинград, пришлось дважды закладывать в ломбард тещины серьги.

Генерал от дирижирования открыл на середине партитуру моего Концерта для духовых и начал весьма заинтересованно ее изучать. Затем, иногда задавая вопросы, даже стал объяснять мне, что и как в этой музыке должно исполнить самым выразительным образом. Его предложения мне нравились, и никакие сомнения относительно будущего исполнения не возникали. Вопрос был решен.

Он закрыл партитуру и вновь открыл ее на первой странице. На ней красовалось: «Посвящается Игорю Блажкову» [7] , – Ну вот пусть Блажков и играет!

Дорогой Мэтр!

Быть может, то, что я пишу это письмо, само по себе лучше, чем если бы я говорил то, о чем пишу, так как объясняться в любви в письме легче, чем говорить о ней.

Ясно себе представляю, что, возможно, наша следующая совместная работа вновь случится через двадцать лет или вообще более никогда не случится. Поэтому в том, что прочтешь далее, ты не обнаружишь никаких корыстных композиторских побуждений.

Ты глубоко поразил меня и как дирижер и как человек, посему я убежден в необходимости отблагодарить тебя за это глубокое потрясение. Мне не приходилось общаться и сотрудничать в моем поколении с личностью такого масштаба, и я не мог себе представить, что такой человек и музыкант, как ты, вообще возможен в этом поколении.

Ты несомненно великий дирижер. Ты видишь и слышишь партитуры любых исполняемых тобой сочинений абсолютно, до самой последней ноты. Ты полностью выражаешь исполняемую тобой музыку, она приобретает и в твоих руках, и в твоем теле, и в твоей мимике абсолютное пластическое выражение – и тогда, когда ты играешь, к примеру, Гайдна или, предположим, меня. Это стало мне понятно уже давно, но тогда, когда мне пришлось работать с тобой над моей партитурой, это ощущение стало совершенно непререкаемым. Твое чувство метра уникально. Вспоминаю исполнение Второй симфонии самого любимого тобою композитора – там (не помню, в какой момент) наступает генеральная пауза – ты выдержал ее и вновь вступил в музыку в неподражаемо точное мгновение. Это было сделано с той совершеннейшей координацией, которая не свойственна обычной человеческой природе. Прости меня за сравнение, но ты, быть может, знаешь, что обезьяна ловит муху не так, как это делают люди. Обезьяна вынимает ее из воздуха в той точке, в которую муха прилетает, и сразу протягивает руку в эту точку в силу абсолютной скоординированности своих движений. Ты вынул звук из генеральной паузы в такой же точке, не употребив на это никаких усилий.

И так у тебя бывает всегда. Иногда мне кажется, что ты живешь более всего тогда, когда музицируешь.

Есть еще одно твое поразительное достоинство, о котором я не могу не сказать (тем более что ты живешь здесь), – ты совершенно свободен. Твои реакции поражают своей быстротой и точностью. Уже то, как ты провел меня после исполнения моей симфонии через сцену Большого зала, меня окончательно в этом убедило: ты подсказывал мне все, что надо было делать, примерно так, как опытный священник подсказывает венчающимся в церкви все необходимые действия. Когда после репетиций, которые у нас были, ты в концерте начал исполнять мое сочинение, в полтора раза прибавив темпы, – ты был прав. Если бы этого не было сделано, симфонию было бы нельзя довести до конца – она бы рассыпалась, так как оркестр все равно ее не знал. Ты успевал показывать оркестрантам даже тогда, когда это было вне человеческих возможностей, и можно было лишь сожалеть, что у тебя только две руки (то есть сожалеть о том, что ты не Шива). И ты был единственным человеком на сцене, действительно знавшим сочинение.

Оркестр сочинения не знал. Явившись на первую репетицию, я увидел, что струнники судорожно вписывают в свои партии аппликатуру – и судя по этому и судя по тому, как они музицировали, никакой домашней работы не было (а ведь она была мне обещана). Музыканты совершенно убеждены в том, что ты гениален (а я ведь тоже в этом убежден), и поэтому считают, что ты можешь заменить их всех или показать все, а уж тогда они смогут исполнить что угодно. Но это еще возможно в традиционной оркестровой ткани и невозможно в ткани веберновского типа да, кроме того, в российском оркестре – ты ведь сам это хорошо знаешь.

Рискуя заслужить твою немилость, должен сказать, что грампластинку с этим исполнением выпустить невозможно. Надо делать или нормальную студийную запись, или вовсе от нее отказаться. Вина тут целиком лежит на оркестре. Ситуация тебе хорошо известна изнутри, и ты не можешь не видеть разницу между тем, что ты им предлагал выполнить, и тем, что у них получалось. Знаю, что такому музыканту, как ты, совершенно не интересно и, быть может, абсолютно невмоготу заниматься азбукой или учить ходить малолетних.

Еще раз благодарю за возможность попасть со своей музыкой в твои руки и за короткую возможность общения с тобой.

Желаю тебе таких обстоятельств, каких только ты сам захочешь себе.

Желаю тебе счастья.

Искренне твой Н. Каретников.

10 марта 1985 года, Москва.

В 86-м оперная коллегия Большого театра единогласно, с самой высокой оценкой приняла к постановке моего «Тиля Уленшпигеля».

А. Лазарев, который привел меня на эту коллегию и очень хотел сам осуществить постановку оперы (он тогда еще не был главным дирижером Большого), взял слово последним:

– Господа! Нам сделано предложение перейти в двадцатый век, но я решительно не представляю себе, с кем мы в него перейдем. Для семи главных в этой опере сольных партий мы найдем в нашем театре в лучшем случае троих исполнителей, а необходимо иметь хотя бы полтора состава.

Я подал голос:

– Но ведь в вашей труппе много молодых солистов!

– Так на то они и молодые!

Его Императорское Величество, Государь Император Священной Римской Империи Франц I, всемилостивейше повелеть соизволил престарелому Гайдну, еще здравствующему Моцарту, юноше Бетховену и младенцу Шуберту образовать Союз венских композиторов. Волею Государя председателем Союза назначен Сальери, но не тот, что был в реальности, а тот, которого придумали Пушкин и И. Бэлза. Этот Сальери залезал в партитуры членов Союза и объяснял, как и какую музыку следует писать. Он же определял, кому и какие гонорары следует платить или не платить; себе самому назначал самые высокие. Просидев в председательском кресле сорок лет, запретил исполнять музыку молодого Вагнера.