Тень аггела
Шрифт:
– Доктор Резникова, так что же у нас с новеньким – Иваном Тё трех с половиной лет?
Она очнулась. Коллеги улыбались. Жора хмурился. Историю болезни мальчика со смешной нерусской фамилией Аллочка знала наизусть. Да и Жорка уже смотрел Ванечку – чего пристает? Нет, все-таки ей далеко до доктора Любавина. Он может отстраняться от всего личного, когда дело касается больных детей.
– Алла Анатольевна, вы плохо себя чувствуете?
– Извините, – буркнула она. Надо забыть до вечера о Любавине. Или попытаться поймать его после операций – сколько там их сегодня у Николы? – и расспросить…
Но поговорить удалось только вечером.
Сидели на кухне. Монотонно и деловито, словно читал историю болезни, Никола выложил ей все, начиная со школьных событий. Налил из крана холодной воды, большими глотками выдул целый стакан и только тогда взглянул на нее.
– Каков диагноз, доктор?
Аллочка нетерпеливо качнула головой – белокурые прядки занавесили щеки.
– При чем тут диагноз?
– Ты уверена, что я не… того, – Никола стукнул себя по лбу пальцем.
– Уверена!
Он с облегчением улыбнулся.
– А я уж подумал… Тогда все не так страшно, правда?
«Неправда!» – хотелось крикнуть в ответ. Извечный охранительный инстинкт встопорщился в грудной клетке, как крылья потревоженной птицы, было трудно продохнуть.
– Ну что ты так перепугалась? Я ж не собираюсь каждый раз кидаться грудью на амбразуру, как со сварщиком Серегой…
– А получится – не кидаться?
– В конце концов, я же не ангел-хранитель!
– А вдруг АНГЕЛ?
Она так произнесла это, так смотрела на него, что Никола замер.
– Ну ты даешь! – выдохнул он наконец. – Не городи ерунды. Давай лучше подумаем, что предпринять. Нет, сначала поужинаем, а думать будем потом.
Он потянул ее за руку, подталкивая к холодильнику, прежним своим развеселым тоном начал рассказывать, чем порадовали, как рассмешили сегодня дети.
Никола болтал без умолку, пока разогревалась в микроволновке курица, заваривал крепкий чай, кинув в «липтон» ложечку жасмина, смешно сердился на сорокалетнюю операционную сестру по имени Верунчик, надумавшую рожать «поскребыша».
И страх отступил, спрятался в затененных углах квартиры. Аллочка знала, что он еще вернется, леденя душу, ну и пусть, пусть возвращается.
Где искать защиту – она тоже знала…
Глава пятая
– Если ты на метро поедешь, то поторапливайся, – крикнула Алла из кухни. Не дождавшись ответа, заглянула в комнату. Интересно, на какой детали туалета Любавин так сосредоточился, что даже оглох. Ну конечно, галстук. Она с состраданием наблюдала за потугами Николы сделать узел такой толщины, как надо.
– Ты б тренировался по утрам, – посоветовала она. – А то раз в год костюм надеваешь, все джемперочки, футболочки да курточки. Как мальчик.
– Я мальчик и есть, – Никола с довольной физиономией подтянул узел галстука к воротничку, осмотрел себя в зеркало.
– Вещь узнаешь? – повернулся он к Аллочке. – Твой Жорка подарил, помнишь?
Она подошла вплотную, крепко обхватила ладошками его лицо:
– Любавин, как же ты мне надоел… со своим Жоркой!
Никола прошепелявил стесненным ртом:
– Он – твоя большая любовь, не отпирайся.
– Ты – моя большая любовь, – строго и серьезно произнесла Алла. Оба замерли на мгновение, потом Любавин перехватил ее ладони, поцеловал каждую. И вздохнул:
– Что-то не хочется мне никуда ехать, Аллочка. Я одичал совсем, кроме своих, ни с кем давно не встречался, и теперь всего колбасит от мысли, какой там народ соберется. Важные, надменные индюки…
– Ну уж индюки! Расслабься, Любавин. И получи поддержку слуги народа в важном для всех нас деле!
Никола с подозрением посмотрел на нее:
– Ты с главврачом тренировалась такие речи говорить?
– Иди уже, опоздаешь.
– Не представляешь, как не хочется…
Сердце вздрогнуло: не предчувствие ли беды крутит Николу?
– Ты там осторожнее…
Он обругал себя, заметив, как заплескалась тревога в серых в крапинку глазах, улыбнулся:
– Ты ничего не поняла, глупая. Я не хочу от тебя уходить. Все, помаши в окно.
И, подхватив портфель, выскочил за порог. Возле угла дома, за которым Алла уже не сможет его увидеть, он повернулся, отыскал в окне ее белокурую головку и поднял руку.
`
От того, сколько ты простоишь у окна
И просмотришь мне вслед из окна,
Не зависит из будущих бед ни одна,
Из грядущих обид – ни одна.
Так зачем же мне знать, грея ветер щекой,
Что, к стеклу прислоняясь щекой,
Из-под самых небес ты мне машешь рукой,
Просто машешь и машешь рукой?..
`
Он эти стихи услышал лет сто назад, автора забыл, а строчки всплывали в памяти каждый раз, когда вот так приходилось расставаться с Аллочкой.
И чего она встревожилась? Или это от него ей передалось напряженное ожидание беды – не беды, но чего-то из рук вон неприятного…
Через час Никола подъехал к поликлинике-новостройке. Удивительное дело – вокруг здания уже и газоны ласкали глаз ровненьким бордюрчиком, и чистый асфальт, и деревца по периметру новехонького ограждения. О том, что еще месяц назад здесь была грязь, ямы и ухабы, ничего не напоминало. Правда, совсем близко от поликлиники достраивался дом, это нарушало общую благолепную картину.
Новенькую парковку заняли машины – задолго до начала мероприятия сюда прибыло местное начальство. Все ждали депутата.
Никола выбрал наблюдательный пункт возле въездных ворот – уж их-то Владимир Сергеевич не минует. Подошли двое в камуфляже:
– Пожалуйста, представьтесь.
Никола вытащил бумажник, раздувшийся от документов разнообразного калибра и значимости. Пусть хоть все смотрят, безопасность народного избранника – дело серьезное.
Еще полчаса маяты, и Опенкин прибыл.