Чтение онлайн

– Побойся бога, Аршамбоу! Ты в темнице, гнусный храмуовник. Зачем я дуолжен тебя поить?

– Хе-хе! – Что-то звякнуло. – Почему… Потому что ты мне вчера все ключики продул от дальних камер. А ну как Гранье ворья насажает? В шкафу ты их станешь прятать, что ли?..

– Гуосподь покарает тебя, храмуовник! Ну… разве по маленькуой.

– Дело. Раскидывай! Ставлю ключи против бутылки.

Мелисанда прижалась ухом к двери. Неведомый узник не шутил: он действительно собирался сыграть с тюремщиком в кости. Зашаркали подошвы Диккона. Загремели решетки.

– Пуоклянись, что не убежишь, храмуовник.

– Я что тебе, жена Лотова? Ты ж меня, почитай, каждый месяц запираешь.

– Клянись! Знаю я вас, муорд рицарских.

– Ладно. Я, Аршамбо де Сент-Аман, рыцарь Храма, клянусь пояском Марии Египетской, что не буду женой Лотовой и последней сволочью. Клянусь, что не сбегу из тюрьмы, оставив друга моего Диккона в одиночестве распивать бургонское, присланное магистром де Пейном… эй! эй! Куда набуровил столько?.. А мне?.. Договаривались же по три бокала!

Тюремщик что-то проворчал в ответ. Вновь забулькало вино. Мелисанда с тоской вздохнула. После вчерашней порки и допроса немилосердно хотелось есть и пить. Устраиваются же некоторые! Этот вот… как его… Аршамбо де Сент-Аман. Словно дома!

Мелисанда даже стишок сложила:

Аршамбо де Сент-Аман, Плачет по тебе тюрьма.

Но стихи стихами, а тюрьма по храмовнику вовсе не плакала. Наоборот, веселилась. Игральные кости стучали, и счастье игрецкое переходило с одном стороны на другую.

– Ставлю меч против твоего кубка, пояса и ключей!

– Храмуовник… – в голосе Диккона звучала Укоризна. – Твуой меч в этом сундуке. Он не твуой и не муой. Он принадлежит закуону.

– Ладно. Не будь женой Лотовой… Ставлю лошадь Жоффруа. Он всё равно не узнает. А ты доешь вот этот окорок.

Скоро храмовник проиграл и лошадь, и сбрую. Потом отыграл и добавил к этому пояс тюремщика. Диккон вступил в полосу невезения.

– Жена Лотова!.. – доносилось до Мелисанды.

– Муорда рицарская!..

– Но-но! Без жульства! У Храма длинные руки! – Наконец, после ожесточенного перестука костей ликующий голос Аршамбо возвестил:

– Хо-хо! Я выиграл! С тебя прогулка по коридору.

– Муорда храмуовничья… Ладно, Аршамбоу, пуока я не осушу этот кхубок, можешь гулять. Но берегись! Я… Эй-эй! Куда ты забруосил его?! Это мой кхубок!

– Тебе же говорили – у Храма длинные руки. А ты не верил. Я видел внизу хорошую стремянку. Сбегай, Диккон. Тогда, может, достанешь.

– Мерзуавец!

Затопали сапоги тюремщика. Эхо разнеслось под каменными сводами. Через некоторое время зазвенели цепи. Звук приблизился к двери камеры, в которой сидела Мелисанда.

– Эй! – негромко позвал храмовник. – Брат мой Жоффруа! Ты всё еще дуешься из-за той лошади? Не будь женой Лотовой, отзовись. Аршамбо пришел тебе на выручку.

– Его нет здесь, добрый сир де Сент-Аман, – отозвалась Мелисанда. И добавила: – Если вы, конечно, о том чернявом юноше с улыбкой законченного прохвоста. Его выпустили. Теперь я вместо него сижу.

– О чудо! Слышу дивный голосок. Клянусь пояском Марии Египетской… Кто вы?

– Я Мелисанда! Принцесса Иерусалимская.

– Принцесса? И кой черт занес вас в эти казематы? Принцессам полагается сидеть на мягких подушках, попивая горячее винишко с пряностями. Вышивать и почитывать молитвенник.

При слове «вышивать» Мелисанду прорвало.

– Я невиновна! – всхлипнула она. – Помогите мне, сир де Сент-Аман!..

И принцесса принялась взахлеб рассказывать, что с ней случилось.

– Вот, значит, как бывает… – пробормотал Аршамбо, когда она закончила свою повесть. – Знаете что, сударыня? Дождитесь вечера. Не погибайте и не падайте духом. Аршамбо что-нибудь придумает, клянусь титьками святой Агаты!

В коридоре забухали сапоги тюремщика.

– Вот досада… Старый хрен возвращается. Что ж, Ваше Высочество, ждите. Сегодня вечером!

– Я верю вам!

Храмовник не ответил. Зазвенели цепи, и жизнерадостный голос объявил:

– Диккон, старина! Что это ты приволок?

– Мерзкий, мерзкий храмуовник! Вот кхубок у меня. Гуляй же!

– Не хочу. Играем еще – на лошадь Жоффруа. Если не верну ее к завтрему, он мне голову оторвет.

– Аршамбоу, я ни разу не видел эту луошадь. И тебе нечего ставить!

– Как? А прогулка? Она оказалась неинтересной. Я верну тебе ее – если выиграешь.

Ближе к вечеру, когда Мелисанда вконец измаялась от страха и неизвестности, за ней пришли. Принцессе хотелось перекинуться с бойким храмовником еще хоть словечком, но не повезло: час назад Аршамбо выиграл досрочное освобождение. Диккон и Мелисанда остались в тюрьме одни.

Если не считать крыс, мокриц и пауков, конечно. А теперь еще и палача.

– Тише, тише, деточка, – донесся из-за двери голос. – Добренький Арман всего лишь выполняет свои обязанностишки. А сейчас принцессочка пойдет к мамочке и расскажет свои тайночки.

Иерусалимского палача звали Арманом Незабудкой. Мерзавец мастерски отбивал людям почки. Вырвавшиеся из его лап помнили Незабудку до конца жизни. У особо забывчивых память прояснялась при каждом походе в нужник.

– Куда вы меня ведете? – с дрожью в голосе спросила Мелисанда, выходя из камеры.

– В пыточный казематик, деточка. Мамочка хочет задать своей дочурке вопросик. И не один. Добренький Арман поможет Ее Величеству, пособит, да. У Армана есть славненькая дыбочка.

Солдаты нарочно замедляли шаг, чтобы не идти рядом с изувером. В отличие от выморочной твари Незабудки, они были обычными людьми. И не выглядели так, словно сей же миг собираются вцепиться вам в горло.

Принцессу затрясло.

«Папа! Помоги мне! – взмолилась она. – Гуго, где ты?!»

И почему-то:

«Сир Аршамбо!»

Странное дело: вспомнив бесшабашного храмовника, она успокоилась. Имя это оказало поистине целительное действие. А вслед за ним всплыло другое.

Гуго де Пейн. Великий магистр Храма.

– …ах, эти буравчики для ушек, – пел палач. – Еще тисочки для пальчиков бывают чудненькие. Такие с язычком и бархатными рукояточками. Чтобы крутить удобнее. И прелестненькие жаровенки. Знаете, милочка, когда раскаленный брусочек кладут человечку на животик, язычок развязывается, как бутон розочки. А какие дивненькие иголочки для ноготочков! М-м-м! Прелесть!