Чтение онлайн

Мне потребовалось несколько дней для осмысления той лавины информации, которую обрушил на меня Ремиджио Коссини, сообщив о смерти Демана Фрестера. Повторю, мне было трудно поверить, будто барон решил принести актера в жертву, чтобы дать нам возможность почувствовать некоторую уверенность и предоставить время для совершения побега. Что касается меня, то рукопись продолжала оставаться в моих руках, сто тысяч швейцарских франков, которые причитались мне в качестве наследства, покоились, по-видимому, на счете умершего человека, а воспоминания о Богарте наполняли страхом каждый мой шаг. С другой стороны, суд над Адольфом Эйхманом проходил в Иерусалиме без проблем, и не требовалось никаких дополнительных доказательств вины этого человека, было трудно даже представить себе, что кто-то станет пытаться спасать его от виселицы. Не единожды, полагая, что смерть Фрестера была случайной, а подозрения Коссини являлись преувеличенными, я подумывал о том, чтобы разыскать Богарта и передать ему рукопись барона, однако оставалась лазейка для сомнений, похожая на ту, которая иногда определяет исход шахматной партии, и я постоянно откладывал совершение этого поступка. Судя по гробовому молчанию, воцарившемуся в мире после моего последнего разговора с художником, вероятно, Коссини был прав, и установившееся спокойствие, связанное с судьбой рукописей, было столь же зыбким, как положение шлюпки посреди океана. Мне казалось, что существовало еще много разрозненных концов, которые нужно было связать, и Коссини знал об этом. Часто мысль о том, что самодостаточный всезнающий художник проник в самую суть игры, от участия в которой он не имел намерения отказываться, не попросив для этого моей помощи, казалась мне оскорбительной. Для меня не имело большого значения, сделал он это для того, чтобы унизить меня, или с целью защитить. Я докажу ему, что в отношении меня барон Блок-Чижевски принял верное решение, основанное на том, что именно я буду тем, кто расшифрует рукопись.

Должен пояснить, что по крайней мере в этой области я имел определенные преимущества перед Коссини. Когда я решил принять фантастическую идею художника о том, что барон для осуществления своего плана выбрал нас, то провел мучительный анализ своих собственных способностей и ограничений для того, чтобы понять, что в моем беспорядочном существовании могло способствовать осуществлению намерений старика. Меня уже не удивляло, что барон избрал Фрестера из-за его тупости или художника в связи с его необыкновенной проницательностью. Что же касается меня, то, наконец, я додумался, что поводом моего включения в число избранных послужила моя давняя, хотя и не очень сильная связь с областью криптографии. В течение последних месяцев войны и, возможно, в преддверии моей будущей работы в качестве литературного негра я служил в отделении связи вооруженных сил, где мои коллеги занимались тем, что перерывали вороха корреспонденции с континента в поисках криптограмм, содержавших полезные сведения или предупреждения для союзников. Несмотря на кажущийся интерес к подобного рода занятиям, для меня это была на редкость скучная работа. Мне было неизвестно, знал ли Коссини об этом эпизоде моего прошлого и ожидал ли он так же, как и барон, что я применю свои способности на благо нашего общего дела. Таким образом, у меня появилось тревожное ощущение, что Блок-Чижевски включил меня в число своих наследников из-за возможного обладания навыками работы с определенными секретными кодами, наподобие тех, которые должна была содержать рукопись его учебника. Именно поэтому я вскоре стал считать, будто рука моего бывшего противника по шахматам из того мира, в котором он находится теперь, дергала за ниточки моего существования. Казалось, что самые глубинные тайны моей жизни были всегда в его распоряжении, разложенные перед его глазами, как рахитичные фигурки на доске для игры.

Какими бы ни были на самом деле причины, побудившие барона включить меня в число своих наследников, начиная с этого времени я направил всю свою энергию на расшифровку рукописи. Дело же, признаюсь, оказалось совсем не легким. Начнем с того, что большая часть текста была написана на польском языке, и, следовательно, требовалась помощь кого-то, кто разбирался в этом лучше меня, для того чтобы выявить наличие преднамеренных ошибок. Одна знакомая из издательства сообщила мне, что в рукописи бросаются в глаза ужасно грубые орфографические ошибки автора, который показывает великолепное знание шахматной игры. Не было ничего неожиданного в том, что у человека, говорящего на одном из германских языков, будут ошибки при письме на языке, который не является для него родным. Тем не менее даже мое недостаточно хорошее знакомство с маниями и добродетелями Блок-Чижевски, а также мое постепенно усиливающееся убеждение в том, что в этой истории опора на очевидные факты мало к чему может привести, заставили меня отбросить мысль о том, что ошибки барона были всего лишь орфографическими. Это подтвердилось впоследствии, когда, исчерпав все имеющиеся у меня возможности для дешифровки криптограммы, я снова обратился в издательство и попросил помочь мне найти принцип, которому соответствуют орфографические ошибки в тексте. Как я и ожидал, в результате выявилась давняя цифровая последовательность, которая, если память мне не изменяет, была одним из наследий Первой мировой войны, оставленным для сотрудников легендарной Британской секретной службы.

К несчастью, этой информации оказалось недостаточно для дешифрирования рукописи Блок-Чижевски. Ключ, объясняли мне обычно мои товарищи из Королевских вооруженных сил, сам по себе играет роль лабиринта, каждое из более или менее многочисленных ответвлений которого содержит в себе своего собственного Минотавра, защищающего его от непредусмотрительного героя, не запасшегося своевременно нитью Ариадны. Как и в лабиринте, ни один из ключей не является непреодолимым, но есть такие, которые требуют трехмерного мышления, знаний на глубине подсознательного, что в этом случае ограничивало мои возможности раскрытия шифра. В дальнейшем применение этого цифрового кода заводило меня в тупик, что неоднократно наталкивало на мысль о том, что даже на таком первичном этапе дешифрирование в какой-то момент оставляло дешифровщика перед наглухо закрытой дверью, за которой, окутанная сумерками тайны, скрывалась суть содержания.

В сложившихся обстоятельствах мне не оставалось ничего иного, кроме как прибегнуть к помощи моего бывшего начальника из отдела связи. Полковник Эвен Кэмпбел, который в то время бесцельно проводил свою старость на занятиях по египтологии в Эдинбургском университете, с огромным воодушевлением пришел мне на помощь. Едва взглянув на иероглифы, которые мне удалось получить в результате последней попытки дешифрировать рукопись, он с удовлетворением филателиста, наткнувшегося вдруг на марку XVIII века, воскликнул:

— Дьявол побери, сержант. Несколько лет назад это привело бы вас к повышению по службе.

Затем он принялся объяснять мне, что текст барона был записан при помощи вольпука — средневекового шифра.

— Вы не можете знать об этом, — добавил Кэмпбел, — но во время войны вольпук часто использовали ответственные за проект «Амфитрион».

На мгновение я испугался, что старый академик вот-вот ударится в туманные высказывания, при помощи которых обыкновенно изъяснялся Ремиджио Коссини. К счастью, полковник Кэмпбел не ожидал того, что мне могут быть известны хитросплетения шпионажа войны, которая прошла для меня между папками с безутешными любовными посланиями.

— Проект «Амфитрион», — продолжал объяснять мне специалист по дешифрированию, как если бы мы снова оказались в помещениях службы связи вооруженных сил, — представлял собой одну из многочисленных и неудачных попыток некоторых нацистских офицеров, несогласных с политикой Гитлера, уничтожить его, сохранив при этом саму власть. По иронии судьбы, — пояснил Кэмпбел, — изначально идея проекта принадлежала самому Герингу, который, и теперь это доподлинно известно, никогда не собирался предавать Гитлера. Тем не менее именно ему пришла в голову идея о создании для фюрера и его ближайшего окружения маленького подразделения двойников, которые послужили бы приманкой в случае всеобщего беспорядочного бегства. Однако к концу войны ответственные за проект «Амфитрион» решили использовать двойников для замены некоторых генералов рейха. Тем не менее в этой волшебной машине что-то разладилось, и генерал, разработавший план заговора, как и большинство его двойников, был обвинен в пособничестве евреям в деле намечавшегося убийства фюрера и исчез с лица земли к тысяча девятьсот сорок третьему году.

Помню, что в тот момент я был готов спросить у полковника Кэмпбела, известно ли ему имя ответственного за проект «Амфитрион», но своевременно понял, что этот вопрос является излишним. Дело не в том, что я боялся ошибиться. У меня не оставалось сомнений в том, что этим человеком мог быть только Тадеуш Дрейер, и, вероятно, я не хотел продолжать беседу, которая могла завести очень далеко. Тем временем Кэмпбел погрузился в молчание. Не знаю, было ли оно обусловлено тем, что он ушел в свои воспоминания, или же просто было связано с надеждой на то, что, позволив ему продолжать свои рассуждения, я укажу полковнику путь выхода из университетской рутины. Было несомненным, что текст на вольпуке захватил его с такой же силой, с какой увлекают игрока в шахматы мысленные перестановки сотен фигур до момента, когда он найдет способ объявить безупречный мат. Что плохого было в том, чтобы предоставить старому и никому не нужному дешифровщику возможность проникнуть в суть шифра, справиться с которым оказалось мне не по силам? Вполне возможно, что для дешифровки ему оказалось бы достаточно небольшого отрывка текста учебника, и тогда я смог бы продолжить работу и похвастаться перед Коссини тем, что мне удалось найти нить, которая укажет нам дорогу из заколдованного лабиринта, стоившего жизни барону Блок-Чижевски.

— Амфитрион, — многозначительно произнес я, услышав голос Ремиджио Коссини на другом конце телефонной линии.

Однако он, как мне показалось, не проявил никакого недовольства или удивления. У меня опять сложилось впечатление, что художник ожидал моего телефонного звонка именно в этот момент. Я почти испугался, что связался с ним позднее положенного. Признаюсь, моей изначальной целью было удивить его, доказать, что и я, со своей стороны, способен успешно продвигаться к цели, делая удачные ходы в шахматной партии, которую мы начали уже давно против этого леворукого игрока и о которой мой собеседник говорил с абсолютной уверенностью с самого начала. Однако Коссини воспринял мое заявление со спокойствием, можно даже сказать, с обидным для меня безразличием. Как если бы слово «Амфитрион» было вопросом заинтересованного ученика, обращенного к учителю, художник произнес:

— Амфитрион. Несомненно, славный персонаж. Существует по меньшей мере тридцать комедий, основанных на истории этого индивидуума. Мольеровская трактовка кажется мне слишком грубой. Если вас интересует мое мнение, то я предпочитаю драму Платона.

Излишне говорить, что перед тем, как позвонить Коссини, я затратил время на то, чтобы узнать, кто такой этот Амфитрион, и был готов к тому, чтобы в деталях поведать ему историю о несчастном воине, которого на супружеском ложе заменил не кто иной, как сам Зевс. Вместо этого Коссини оказался тем, кто с раздражающей педантичностью читал мне лекцию. Тогда, пресыщенный его играми и самодостаточностью, я начал метать в него историями о вольпуке и заговоре, которым несколько лет назад руководил генерал Дрейер. Слишком поздно. Когда я сообразил, что к чему, мой собеседник снова обезоружил меня своими высказываниями:

— Что касается нашего друга Блок-Чижевски, или как там вы его называете, боюсь, что его Амфитрион не был в ряду самых успешных. И добавлю, что, по моему нескромному мнению, предпочел бы взять имя Геркулеса для названия проекта Дрейера, потому что в этом случае не боги становились бы двойниками смертных, а наоборот.

Таким образом, подумал я, находясь в самом глубоком замешательстве, маэстро Ремиджио Коссини был в курсе прошлого барона Блок-Чижевски и даже был способен обрубать концы. В тот момент я был готов послать его к дьяволу, но именно сам Коссини остановил меня, сообщив с немыслимым для него уничижением, что ему не удалось расшифровать рукопись барона. Однако он сказал, что всегда полагал, будто весь этот круговорот был связан с прошлым барона, когда тот еще носил имя Тадеуша Дрейера, в смерть которого Коссини никогда не верил.