Чтение онлайн

– А моя мать?

– Умерла, когда ты был еще ребенком. У меня никогда не возникало желания связать свою жизнь с какой-нибудь женщиной. Она была служанкой, а не благородной дамой, но я исполнял свои обязанности и заботился о ней.

– Много лет прошло с тех пор, как вы отказались от меня, что теперь заставило вас признать меня своим сыном?

– Разве ты ушел бы, не поговорив со мной? – Он улыбнулся. За маской невозмутимости скрывался хищный зверь, обнаживший зубы. – С тобой ничего плохого не случилось. Тебя воспитали гораздо лучше, чем это сделал бы я. К тому же ты возненавидел бы меня, как Тут своего отца. Хотя вера Эхнатона была мне чужда, я испытывал к нему симпатию как к человеку и уважал его верного защитника Эйе, которого, в свою очередь, поддерживала старая Тейе. Хотя у нас теперь разные интересы, я все равно продолжаю уважать Эйе. – Он горько рассмеялся. – Храбрый полководец, обуреваемый добрыми чувствами. – Его смех меня напугал.

– А в чем разнятся ваши интересы и интересы Эйе?

Услышав этот бесцеремонный вопрос, он нахмурил свои густые брови, но тут же взял себя в руки.

– Египет как никогда нуждается в сильном фараоне, который мог бы восстановить границы и мудро управлять государством. – Он пожал плечами. – Я сделаю первое, а Эйе второе, если он решится нарушить слово, данное новому фараону.

– Но ведь это государственный переворот! – От возмущения я вскочил с кресла.

Он снова засмеялся. На этот раз его смех был самодовольным.

– Поверь мне, Нефертити будет мне за это благодарна, а страна – тем более. Только я способен поставить этих гиен на место, пусть даже ради этого придется вернуть им их бога. Мне даже не потребуется никого убивать, надо всего лишь вступить в брак.

– И что же вам мешает?

– Только Эйе и его вера в то, что Нефертити умнее своего сумасшедшего мужа. – При этих словах я вздрогнул, но промолчал. – И еще ты в качестве советника. – Я снова вздрогнул. – Ты дерзок, однако тебе не обойтись без прикрытия. Но помни, мое терпение не беспредельно.

Я кивнул.

– Могу я передать наш разговор Нефертити? – Он слегка наклонил голову, не более чем на два пальца [9] .

– Не оскорбляй меня. Она и так все знает. Я не лукавый царедворец и теперь вижу, что ты тоже. Ты получил прекрасное образование. Похоже, Нефертити приняла верное решение.

– Я не доставлю вам хлопот. Я могу спать, как привык, вместе со слугами.

Его не задела моя колкость, скорее удивила. Вновь мелькнула хищная улыбка.

– Ни в коем случае. Они воины и не станут с тобой нянчиться. Надо, чтобы они уважали тебя как моего сына. Ты провел довольно времени среди слуг. И, разумеется, ты больше не должен называться рабским именем, так что возьми себе другое.

Это меня покоробило.

– Вы мне оказываете милость или стесняетесь моего имени?

Он не ответил. Я склонил голову – чуть ниже, чем он, – и, прежде чем уйти, решился спросить:

– Если бы игра не стоила свеч, ваши интересы остались бы прежними?

Он язвительно усмехнулся и промолчал.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Приготовления к церемонии прощания с фараоном, а также к торжественной встрече нового фараона – Нефертити, принявшей царское имя Семнехкара, – прошли без особых осложнений, хотя жизнь в Двух Землях на время замерла. В храмах проводились пышные церемонии, посвященные Атону, но чаще другим богам. Для успокоения народа был совершен нелепый обряд возрождения фараона. Настоящий же обряд провели в ночь его смерти. Даже в Ахетатоне проводились тысячи церемоний в честь Амона, еще незаконных, но уже не наказуемых. В сущности, в этом не было ничего удивительного, просто предшествующий фараон употреблял свою власть чаще нового, возможно, потому, что помнил годы жесткого правления своего отца.

Еще до рассвета я спешил во дворец, где данной мне Нефертити властью мог заходить куда угодно. Люди, раньше спавшие со мной в одном помещении, теперь простирались передо мною ниц, опасаясь мести, хотя я по-прежнему называл их по имени и по-прежнему пользовался входом для прислуги, потому что так было удобнее. Я хотел оставаться частью их скромного, простого мира, прекрасно осознавая неустойчивость своего положения.

Я встречался с Нефертити в саду, мы проводили церемонию возрождения солнца, а затем недолго беседовали на обыденные темы. Я заметил, что ее дочери либо вообще не присутствуют на церемониях, либо посещают их время от времени, и понял свое предназначение. Я не знал, сумею ли стать хорошим советником, хотя, по словам моих наставников, обладал необходимой подготовкой. Я чувствовал, что моя истинная, никак не связанная с политикой роль – вселить в Нефертити ту веру, которой ей недоставало, передать ей свое пока еще неясное ощущение, что вера в человека важнее веры в бога.

Я не мог не восхищаться ее силой. Никогда еще она не служила Атону с таким усердием. Возможно, она корила себя за свой проступок, хотя, на мой взгляд, просить о милости Хатхор нисколько не зазорно. Эхнатон никогда не ставил под сомнение других богов, он не питал особой неприязни и к Амону и ополчился на него лишь из-за козней жрецов. Для его отзывчивого сердца поведение Нефертити не было прегрешением, однако она, возможно, полагала, что недостаточно верила в Атона и недостаточно об этом говорила, хотя больной фараон тоже заслуживал упреков – в излишней мягкости, во лжи из сострадания. Но Нефертити относилась к религиозным обрядам, как к своему святому долгу, как к наказанию за грех, которого она на самом деле не совершала.

Она неукоснительно следовала церемониалу и вместе с тем успевала уделить внимание дочерям и государственным вопросам, хотя первое заседание Совета состоялось только через две недели после смерти Эхнатона. Присутствовали Эйе, Хоремхеб и я. Для меня в мои шестнадцать лет было огромной честью участвовать не только в молитвах. Мы с Тутом созрели очень рано, я (по всеобщему мнению) отличался остротой ума, а Тут – силой чувств.

Наша встреча походила не столько на Совет царедворцев, сколько на дружеский завтрак. Нефертити, выдворив всех слуг, сама по очереди потчевала нас. Вогнав меня в краску, она отвергла мое предложение помочь. Всех восхитили ее простота, дружелюбие и ум.

– Дорогие друзья, сегодня вы – опора Египта, я доверяю только вам. Ты, Эйе, останешься первым советником, как при моем муже, и будешь управлять страной, я предоставляю тебе полную свободу действий. Ты получишь всю власть и полномочия, чтобы подавить сопротивление жрецов и противостоять их козням. Ты будешь отвечать за все, что происходит внутри страны. – Она посмотрела на моего отца. – Ты, Хоремхеб, получишь ту же власть во внешних делах, но в данный момент ты мне нужен здесь, пока не улягутся волнения после моей коронации; сейчас у нас много врагов. А ты, Пи, – я вздрогнул, – будешь отвечать за связь с внешним миром и следить за тем, чтобы моя вера не ослабла. Я не даю тебе официальной должности, как Эйе, чтобы ты мог действовать свободно, не связывая себя обязательствами, однако все будут знать, что ты пользуешься моим доверием. К тому же ты вместе с Хоремхебом будешь следить за тем, что происходит во дворце, и отвечать за мою безопасность, хотя тебе придется заслужить его уважение. – Она посмотрела на моего отца, и я спросил себя, не ирония ли это. – Не бойся, я не собираюсь оставаться фараоном вечно. Эхнатон ясно выразился на этот счет. Если Тут вернется на истинный путь или мы найдем еще кого-нибудь достойного короны, я стану жрицей Атона и удалюсь в какой-нибудь далекий храм, где посвящу себя служению, и даже злейшие враги забудут обо мне.

– Известно что-нибудь о Туте? – спросил я Эйе.

– Ни для кого не секрет, что он у жрецов. Если б только можно было с ним поговорить…

– Я готов это сделать, – вырвалось у меня. – Я знаю, где его найти.

– Тогда ты мог бы сказать ему, что отец не отлучил его от дома и что он может вернуть себе любовь семьи и право на трон. – Я посмотрел на Нефертити, она вздрогнула и напряглась. – Надо вырвать его из рук жрецов. Одному Атону известно, сколь пагубное влияние они способны на него оказать. Быть может, еще не поздно.

– Я попробую, – сказал я, – хотя, боюсь, его гордость может оказаться сильнее любви, а жажда мщения – сильнее здравого смысла. К тому же жрецы настраивают его против Неф… фараона, обвиняя ее в том, что она оттеснила на задний план Тийи, его мать.

– Я знал Тийи так же хорошо, как Нефертити, – вмешался Эйе. – Она была не менее умна и приняла создавшееся положение с большим достоинством, что было огромным облегчением для фараона.

– Верно, мы с ней прекрасно уживались, – сказала Нефертити. – Она была очень умна.