Тень Галилеянина
Шрифт:
– Когда придет время, я тебе помогу. Ты мог бы затеряться в диаспоре! Положись на меня. Я всегда готов помочь тебе. Мое слово!
Мы осторожно спустились, так что нас никто не заметил. Я лег, но сон бежал от меня. Снова, сменяя друг друга, понеслись передо мной запутанные и бессвязные образы. Но понемногу картина начала приобретать завершенность. И все яснее делался стоявший передо мной выбор.
Я ездил для римлян по стране. Внутренне я отказался от всякой лояльности к ним. Я хотел поставить судьбу моего народа выше римских интересов. И вот теперь мне встретилась группа, как раз и отождествлявшая себя с интересами моего народа – и эти люди обошлись со мной ничуть не лучше, чем до них римляне. Что здесь было иначе, если сравнить с Пилатом? Я видел только шантаж и ответный шантаж, насилие и ответное насилие, террор сверху и террор снизу!
С обеих сторон раздавались разумные голоса. Метилий не был чудовищем. Неужели такие, как он, римские чиновники не могут установить мир? Неужели и они самое большее, что могут, – это разумно организовать гнет, чтобы избежать ненужных страданий? Может ли политика пойти дальше? Или Метилий – исключение?
А Варавва? Не был ли и он исключением? Разве не одинок он был со своими идеями? И ему тоже потребовалась лишь самая малость насилия, самая малость террора – и тем не менее, однажды ступив на эту стезю, он уже не мог уйти от страшных последствий!
Мой путь пролегал по нейтральной полосе. Ни там, ни здесь я не чувствовал себя в безопасности. Тогда я обратился к Богу: [126]
Господи Боже мой, Как мне сохранить верность самому себе? Я прихожу на кривые пути, Куда бы я ни шел. Мог бы я говорить, как другие, Я бы не испытывал боли! Они говорят: Мир так устроен, Что только сила и принуждение достигают цели! И они добиваются успеха! К ним приходит богатство! К ним приходит уважение! К ним приходит власть! Разве не безумие, Что я пытаюсь жить без греха? Что я не вою с волками? Поэтому меня рвут на части, Боль не оставляет меня. Если бы я заговорил, как все другие — Это мне все равно что предать то, чем я стал. И все-таки я навсегда пребуду с Тобой! Ты ведешь меня, куда я не хочу идти, Ты восстанавливаешь мою честь, Ты возвращаешь мне уважение!126
По мотивам Псалма 72
Я снова начал думать о наших предках – об Аврааме, обманувшем египтян, Иакове, перехитрившем своих братьев, Давиде, служившем врагам своей земли. И они ходили кривыми путями. И они блуждали туда-сюда между двух враждующих лагерей. Может статься, запутанные тропы, которыми я ходил, еще приведут меня к благой цели? Может, Бог приведет все к хорошему концу?
Эта мысль дала мне ненадолго забыться сном. Но скоро меня снова разбудили. Еще было темно. Двое зелотов вывели нас – Тимона, Малха и меня – с завязанными глазами из пещеры. Ночью я видел отвесные скалы. Они и в самом деле были опасны. Снова дорога вела тропинками, на которых легко было сломать шею, по скалам через приставные лестницы. Я был рад, когда мы поднялись на хребет. Там мы получили обратно наших ослов. Я заметил, что наши провожатые нарочно ведут нас кружным путем, чтобы мы потеряли способность ориентироваться. Наконец, через два часа нам разрешили снять повязки.
Мы стояли на склоне горы. Перед нами расстилалась гладь Галилейского моря. В нем отражалось утреннее солнце, поднявшееся на востоке над Голанскими высотами. Все остановились и смотрели, как зачарованные, на разноцветную игру света в воде.
Наконец, один из зелотов повернулся ко мне:
–. Меня зовут Матфей, сын Маттафии. Можешь оказать мне услугу?
Он показал на северную оконечность озера:
– Там внизу, где туман – Капернаум. В нем живут мои родители с моими братьями и сестрами. Передай им это письмо и деньги. Без моих денег им не прожить. Я сам не мог больше выносить бедность. Поэтому и ушел к зелотам.
Я пообещал выполнить его просьбу. Долго всматривался я в ту сторону, которую он мне указал: где-то там, в туманной утренней дымке, прятались дома этих людей. Там они надрывались от непосильного труда, страдали, плакали, теряли надежду. Но, равнодушное к этому ко всему, над ними всходило солнце. Словно не было ему заботы до «злых дел, какие делаются под ним». [127]
Я оглянулся. Тимон и Малх прощались с нашими спутниками. Лучи утреннего солнца чудесно преобразили их лица. Двое зелотов тоже казались другими людьми. Рядом с Тимоном и Малхом они как-то вдруг помолодели. В их смущенных лицах я угадывал нежные черты детства. И вот мы стояли рядом: террористы, невинные люди и я. Разве в том, что солнце одинаково светит нам всем, заключалось одно равнодушие к человеческому страданию? Разве не был его свет выражением непостижимой доброты, свет, который оно в равной мере изливало на всех – и на нас, и на этих бандитов?
127
Еккл 4:3.
И я вознес Богу хвалу за то, что Он велит солнцу всходить над злыми и добрыми, праведными и неправедными заново каждый день. Мне подумалось: если солнце одинаково светит на римлян и зелотов, бедных и богатых, господ и рабов, если оно и за тех, и за других – разве я не вправе раскачиваться как маятник туда-сюда между римлянами и евреями, властями и зелотами, богатыми и бедными? Разве не должна была оставаться такая возможность – закрыть глаза на все различия и одновременно не пасть жертвой? Эта мысль прибавила мне мужества.
Уважаемый господин Кратцингер!
Последнюю главу Вам, по Вашим словам, было неприятно читать. Вы ругаете меня за «политизацию» проповеди Иисуса. Его слова о первых, которые должны стать рабами всех прочих людей, пишете Вы, нельзя понимать применительно к распределению политических сил. По-вашему, здесь речь идет о взаимоотношениях внутри общины. Но в пользу моего понимания этого места говорит то, что Иисус здесь отмежевывается от политики, характерной для «язычников». Оппозицией «язычникам» выступает «Израиль». «Между вами да не будет так» означает: у еврейского народа не должно быть так, как у других народов. Иисус говорит это, обращаясь к ученикам, которые представляют весь Израиль. Он выбрал их двенадцать – по числу колен Израиля.
Мы сталкиваемся тут с основной проблемой интерпретации: Иисус не собирался основать христианскую общину, он хотел обновить Израиль. Тот, кто относит его слова исключительно к церкви, забывает, что некогда они были обращены ко всему еврейскому населению Палестины.
Именно для этого общества он ждал чудесного преображения: бедняки, дети, кроткие и чужеземцы должны были занять в нем видное место. Это и будет Царство Божие. Оно – не какая-то чисто «духовная величина». В нем можно есть и пить. Оно находится в Палестине Люди устремляются к нему со всех концов.
В нем возвышается новый Храм.
Исус ждал, что государство коренным образом изменится, но не имел в виду, что этого можно достичь путем политических перемен. Его цель носит «политический" характер, но осуществление должно произойти без политики: это Бог воплотит ее в жизнь. А этозначит:. люди не должны стремиться воплотить эту цель, совершая насилие над другими людьми. Но они и недолжны полностью бездействовать.
Я часто спрашиваю себя, почему великие богословы так мало внимания уделяли историческому Иисусу? Конечно, дело здесь отчасти в том, что создать исторически достоверный образ очень трудно. Но разве не может быть и так, что ими все время ощущалось: стоит обратитьсяк историческому Иисусу, как пред ними предстанет Благая Весть, которой предстояло осуществиться не внутри одной только церкви, но и во всем обществе:
Может быть, мы еще вернемся к этой теме.
Глава XI
Конфликт в Капернауме
Капернаум лежал на пути в Вифсаиду Юлиаду и находился примерно в двенадцати километрах от Арбелы. Оттуда до нашей цели оставалось пять километров. Еще до захода солнца мы рассчитывали прибыть в Вифсаиду, чтобы можно было в субботний день пребывать в покое. [128]
Это заставляло нас торопиться как можно быстрее выполнить в Капернауме данное нам поручение. Семья Маттафии жила в маленькой рыбацкой хижине на берегу. Отец ушел ловить рыбу. Вместо того чтобы работать в поле, его жена Ханна оставалась дома. Болела одна из дочерей. Ее звали Мирьям, и ей было, наверное, лет двенадцать. Бледная, она лежала в углу убогого жилища, глаза девочки лихорадочно блестели. Старшие братья и сестры на цыпочках ходили по дому. Кругом было тихо, говорили вполголоса. Я знал это настроение. Оно бывает в семье, когда родные боятся, что кто-то умрет. Никто не отваживался произнести это вслух. Но каждый знал об этом. Стоило только войти в дом, как сразу чувствовалось присутствие смерти – и упрямая надежда на спасение.
128
По тогдашнему разделению времени день заканчивался с восходом солнца, и начинался следующий день.
Но несмотря на это, когда я передал деньги и письмо, все немного повеселели. Мне не понадобилось долго ничего объяснять:
– Один незнакомый мне человек в Арбеле попросил передать вам это. Он шлет всем привет.
Семья знала, о ком идет речь. Меня сердечно пригласили войти и почти насильно заставили присесть. Тимон и Малх остались стеречь ослов.
Мирьям смотрела на меня большими глазами. Я заметил, что она хочет о чем-то спросить, и улыбнулся ей. Тогда она сказала:
– Ты – мессия?
«Боже мой! – подумал я, – Девочка больна и бредит». Я приветливо ответил ей:
– Меня зовут Андрей, я торговец из Сепфориса.
– А ты не знаешь, когда придет мессия? – разочарованно спросила девочка.
Я ответил, как обычно отвечают детям:
– Он придет в конце времен!
– Нет, он уже пришел!
Я вопросительно посмотрел на Ханну. Она объяснила:
– Дочка говорит о пророке, которого люди считают мессией. Он лечит больных и изгоняет бесов. Многие в деревне верят в него. Несколько молодых ребят ушли с ним. Она надеется, что он может прийти и ее вылечить.