Тень Хиросимы
Шрифт:
Люди устали от войны и им хотелось побыстрее покончить с ней. И не важно, как это случится: провидением, доброй волей или силой неведомого страшного оружия. Лишь бы она перестала собирать кровавую дань на земле, позволила вернуться домой целыми и невредимыми…
Каждый был предоставлен самому себе и своим мыслям, однако тот, кто свёл их вместе, ни на мгновение не оставлял без своего пристального внимания, заставляя беспокойно поднимать голову и прислушиваться к безмолвию медленно тянущихся минут и часов. Они продолжали служить ему, даже не подозревая об этом. Они продолжали выполнять приказ, однажды прозвучавший.
Солнце незаметно перевалило самую высокую точку на небосклоне и начало потихоньку скатываться вниз, удлиняя тени.
И где-то там, на северо-западе, высоко в небе прячась за облака, летел большой серебристый самолёт. Экипаж, выполняя поставленную боевую задачу, деловито и собранно прокладывал курс на Хиросиму.
…Над Хиросимой вставало солнце нового дня. Прохладные утренние лучи постепенно заливали город теплом и светом.
Ёноскэ Юкио любил ранние утренние часы. Город только просыпался, и не было привычной дневной сутолоки.
Небо на востоке просветлело, окрашиваясь в нежные розовые тона. Маленькие звёздочки, подобно молоденьким девушкам, скрывающим свою красоту от чужих нескромных взглядов, юркнули за лёгкую светло-фиолетовую ширму и только самые яркие и бесстыжие продолжали мерцать, украшая собой прозрачное полотно небосвода.
Где-то скрипнула лёгкая ширма – сёдзи. Дома оживали и наполнялись звуками неприхотливого японского быта. А улицы по-прежнему пустовали. Одинокие прохожие брели по своим делам, прижимаясь к белым стенам невысоких домов.
Так бы шёл себе и шёл, – подумал Ёноскэ, – подобно легендарному ронину. Никому и ничем не обязанный, свободный поэт тенистых дорог… Да, вчера в гостях у Харуо мы хорошо посидели, – потирая лоб, неожиданно прервал поэтический ход мысли Ёноскэ, – голова тяжёлая. Ну и ладно, не так уж часто мы стали встречаться за дружеским столом, – оправдывался он сам перед собой. – Времена нынче тяжёлые – война. Будь она трижды проклята! И вместе с нею все америкашки с их авианосцами и бомбардировщиками. – Ёноскэ тихо вздохнул. – И всё-таки стол был великолепный! Надо отдать должное О-Ити.
Ёноске с удовольствием вспомнил вечер. Они собрались у Харуо по случаю его дня рождения – старые друзья. Сколько Ёноскэ помнит, они всегда были вместе. Начиная с детских уличных игр и беззаботных подростковых увлечений, когда они расставались поздно вечером, чтобы утром снова встретиться, до сегодняшних тяжёлых дней, когда встречи стали очень редкими и по случаю.
За столом было шумно. Желание забыться хоть на минуту, отстраниться, само тянуло руку к чашечке с сакэ. Раздавались громкие здравицы. За именинника и его прекрасную жену О-Ити. За её чудесное умение «среди разрухи и войны» накрыть такой богатый стол… М-м-м, суси, политое сёю, были такими вкусными! – Ёноске даже зажмурился от удовольствия, вспоминая удавшийся вечер. – И где она по теперешним временам взяла такую нежную рыбу на суи-моно. Нет, я всегда говорил, что Харуо повезло с женой.
Потом сакэ обжигало горло за императора и славную армию. Бремя войны легло на каждого. И вчера вспоминали тех, кто был призван и сейчас защищал их Родину. Тех, кто уже никогда не сядет за дружеский стол. Когда тёплый хмель разнуздал не только одежду, но и языки, вспомнили древних богов своей маленькой доброй родины.
«Ребята, давайте поднимем наше сакэ! – Ёси, слегка покачиваясь, бережно поднял маленькую фарфоровую чашечку. И выдержав многозначительную, почти театральную паузу, в течение которой он осоловевшими глазами оглядел каждого сидящего за столом. Словно командир перед строем. И продолжил: – Давайте поднимем это славное сакэ во славу нашего славного и древнего бога, покровителя воинов Хатимана! Пусть вместе с этим глотком вольётся в нас его древний и грозный воинственный дух. Пусть вложит он в наши руки страшное оружие, безжалостно карающее наших врагов. – Ёси тряхнул головой, – пусть будут они прокляты, проклятые „рыжие“!»
Дух древнего бога, дремавший где-то под остроконечной крышей, заслышал зов и сорвался вниз навстречу со своими единокровниками.
Ёноскэ вспомнил пылающие глаза друзей. Улыбаясь, он покачал головой, так же, как это делают старики, беззлобно шепелявя себе под нос: «Дети, ну настоящие дети». После чего посмотрел на узкую полоску неба, еле-еле проглядывающую среди свешивающихся деревянных карнизов, уже окрашенную в золотистые утренние цвета.
Несмотря на понедельник, он не спеша брёл по одной из боковых узких улочек Хиросимы. Спешить было некуда – в его конторе знали ещё с пятницы: Ёноскэ Юкио сегодня пригласили на сборный пункт, а туда зря не приглашают. И только старая привычка вытолкнула его с утра пораньше из теплой постели и направила хорошо знакомым маршрутом. «Зайду на работу. Переброшусь парой слов и пойду на сборный пункт. Туда я завсегда успею».
Двухэтажные дома прижимались так тесно друг к другу, почти вплотную, что улочка походила скорее на тропинку, затерянную среди городских ущелий. Иногда попадались непритязательные и простенькие вывески. Вроде той, на которой черными иероглифами на белом фоне было написано: «Хозяйственная лавка Ёси Акебоно». Где-то в доме заплакал младенец. Ёноске снова удовлетворённо покачал головой, – жизнь продолжается и течёт своим чередом. Он прекрасно знал, что примерно через одно тё он вынырнет на просторную и широкую улицу, заполненную людьми с их вечными разговорами о насущном, с шумным позвякивающим трамваем и повернёт направо в сторону Центра Содействия Промышленности с куполом на крыше. Ёноскэ не раз бывал там по делам.
Со стороны порта донёся пронзительный звук сирены. Воздушная тревога! – Ёноскэ весь внутренне сжался. От хорошего настроения не осталось и следа. Звук напомнил: идёт война, и даже здесь, в тылу, она каждый миг может напомнить о себе, покалечить и убить.
Испугано захлопали оконные рамы. Ёноскэ ускорил шаг – возле Центра Содействия Промышленности находилось бомбоубежище.
Быстрее, быстрее! Ох, как тяжело, сказывается вчерашнее застолье! Он вынырнул на свет широкой улицы и сразу попал в поток спешащих горожан. Огибая деревянный столб, Ёноскэ повернул направо и стал частью шаркающего и шелестящего потока. Уже близко, над крышами возвышался заветный стеклянный купол, когда прозвучал сигнал отбоя. Ёноскэ облегчённо вздохнул и отошёл в сторону перевести дыхание и вытереть напоминание вчерашнего дня рождения, выступившее каплями пота на лбу. Вместе с ним вздохнул бурлящий поток и, замедляя свой бег, вернулся к берегам покоя…
Сзади забавно потренькал трамвай, тяжело накатываясь на рельсы. Ёноскэ вышел к мосту и, глубоко вдохнув, зажмурил от удовольствия глаза. Красота! И куда мы все спешим, не замечая ничего вокруг?!
Река Ота, поделившись здесь своей водой с одним из семи рукавов, разрезала город на островки, окаймлённые по берегам зелёными насаждениями. Он стоял на одном из них и любовался панорамой, открывающейся с набережной у моста.
Война будто отступила на задний план. За спиной возвышалось тёмно-серое каменное нагромождение дома Гэмбаку, на его ступенях сидел раненый солдат в полевой форме.
Ёноскэ подошёл к парапету. Прозрачное течение, позолоченное песчаными пляжами и украшенное изумрудами и малахитом, спокойно и величаво устремлялось к морю, не замечая городской суеты и шумихи. Вот бы и мне так, – подумал он, провожая взглядом похожие на призрачных лебедей приводнившиеся белые облака.
По ушам резануло, раздирая идиллическую картину пополам. Снова прозвучал сигнал воздушной тревоги.
Ах, чтоб вас…! Дайте хоть на секунду забыть всё! – Ёноскэ с трудом оторвал взгляд от воды и поднял голову к небу в поисках причины гудящей сирены.