Чтение онлайн

Он действительно очень торопился, потому что в договоре, заключенном между Маратом Ивановичем Пигулевским и самодеятельным художником Владимиром Эдгаровичем Коломийцем черным по белому значился очень знакомый адрес. Владимир Эдгарович жил в том же доме, что и Пятый, и это уже никак не могло быть случайным совпадением.

Он пошуршал пачкой, вынул оттуда последнюю сигарету — кривую, морщинистую, как стариковский палец, — сунул ее в угол рта и чиркнул зажигалкой, между делом подумав, что опять стал слишком много курить пожалуй, даже больше, чем в незапамятные времена, когда еще не начал вести здоровый образ жизни. Все его старые дурные привычки вдруг вернулись, неожиданно властно заполонив организм. Он снова начал грызть ногти, бормотать себе под нос, ведя нескончаемый спор с невидимым оппонентом, и мастурбировать в ванной. Что ж, это было вполне объяснимо: в силу некоторых независящих от него обстоятельств о здоровом образе жизни на время пришлось забыть.

За окном по-прежнему не было ничего интересного. Пустой, все еще выглядевший необжитым двор медленно раскалялся под лучами послеполуденного солнца. На крышах припаркованных автомобилей дрожали злые солнечные блики; островки пыльной травы тихо погибали, рассеченные на части сабельными шрамами протоптанных наискосок тропинок. В покосившейся дощатой песочнице лежало забытое пластмассовое ведерко, казавшееся с высоты шестого этажа красным пятнышком на серовато-желтом фоне Угол песочницы, обращенный к тройному разновысокому турнику, выглядел поврежденным; даже отсюда, сверху, на нем был виден свежий скол.

Большое кровавое пятно под турником кто-то старательно припорошил сухой землей, но с высоты его очертания все равно превосходно просматривались. «В конечном итоге кровь всегда уходит в землю, — подумал он, нервно затягиваясь сигаретой. — Да, кровь… Кровь, плоть и кости — вот и все, что остается от человека после того, как его дух покидает тело. Именно дух, а не какие-то выдуманные яйцеголовыми кандидатами наук электрохимические процессы, делает эту груду костей и мяса живой. В один прекрасный день дух уходит прочь, ни разу не оглянувшись на свою медленно разлагающуюся тюрьму. Тогда тело превращается в пищу для мух и червей, а в конечном итоге — в удобрение для травы и деревьев, то есть опять же в пищу».

— Почему? — глухо пробормотал он, прикладывая разгоряченный лоб к прохладному пыльному стеклу. — Почему червям? Почему не мне?

Он понял, что снова разговаривает сам с собой, и скрипнул зубами. Во дворе по-прежнему было тихо и безлюдно.

Нужно было что-то делать. Вынужденное бездействие томило его и, кроме того, было очень опасным. Он прекрасно это понимал, но не знал, что именно следует предпринять в подобной ситуации. Пустая пыльная квартира давила со всех сторон, как будто это был тесный гроб — казенный гроб, в котором его, несомненно, скоро похоронят, если он не найдет выход из создавшейся ситуации.

Он замычал от обиды и отвернулся от окна. То, что он увидел, навевало дикую тоску.

Просторная, оклеенная дешевыми обоями комната была пуста, если не считать валявшихся на полу окурков, нескольких пластиковых бутылок из-под пива и стоявшей в углу продавленной раскладушки, накрытой шерстяным солдатским одеялом. Обои, судя по всему, были те самые, которые наспех налепили строители перед сдачей дома в эксплуатацию; на синем солдатском одеяле виднелся темно-бурый, почти черный отпечаток утюга. В пустой кухне натужно гудел и щелкал облупленный, побитый ржавчиной малогабаритный холодильник. Владимир Эдгарович не знал, как назывался этот древний агрегат: табличка с названием исчезла с его дверцы задолго до того, как Коломиец переступил порог этой пыльной однокомнатной норы.

Из-за отсутствия мебели побеленный потолок казался намного ниже стандартных двух пятидесяти. Временами Коломийцу казалось, что эта штуковина постепенно, незаметно для глаза опускается, как рабочая пластина гигантского давильного пресса. Из середины потолка торчали забрызганные побелкой концы оголенных электрических проводов. Никаких осветительных приборов в квартире не было, если не считать двух голых лампочек в туалете и в ванной. Посещая эти помещения в темное время суток, Владимир Эдгарович внимательнейшим образом следил за тем, чтобы горевший там свет ненароком не был заметен с улицы. По квартире он передвигался исключительно на цыпочках, чтобы не услышали соседи снизу.

Владимир Эдгарович скрывался. Он был в бегах, и это непривычное состояние доводило его до настоящего исступления. Его крепкое, налитое силой тело и беспокойный ум требовали активных действий, но он понимал, что в сложившейся ситуации любая активность может в два счета привести его к гибели. Поэтому он боролся с собой и выжидал, часами простаивая у давно не мытого окна, которое выходило во двор.

Из этого окна был хорошо виден его подъезд и даже окна его квартиры. В лоджии на веревке все еще болтались забытые им в спешке «рабочие» джинсы те самые, в которых он выходил из дома по ночам. Пока что все было тихо. Пятнов числился в мертвых уже два дня, а к подъезду, в котором проживал Владимир Эдгарович, до сих пор ни разу не подъехала милицейская машина. Коломиец внимательно наблюдал за дверями, но так и не заметил никого, кто мог бы оказаться переодетым в штатское сотрудником милиции. Однако покоя почему-то не было. Владимир Эдгарович был по-настоящему напуган. Он привык считать, что имеет дело с тупой примитивной машиной наподобие паровоза огромной, сильной, самоуверенной, привыкшей двигаться по раз и навсегда определенному маршруту, неповоротливой и абсолютно безопасной для того, у кого хватает ума не засыпать на рельсах. Он долгие годы легко и изящно уворачивался от этой стальной громадины, с иронической усмешкой наблюдая за тем, как она громыхает, лязгает, вхолостую работает поршнями. Сине-белые машины с мигалками, безостановочно топающие из подъезда в подъезд участковые с папками, шныряющие по району переодетые оперативники и вооруженные дубинками и пистолетами патрули были частью бесконечной корриды, пикантной приправой, без которой главное блюдо его меню могло со временем показаться пресным. Это были винтики, шестеренки и подшипники архаичного чугунного монстра, с которым Владимир Эдгарович давно научился играть, не зная поражений. Правила игры были просты: не хватайся за оголенные провода, держись подальше от движущихся частей, не спи на рельсах, и все будет в полном порядке.

И вдруг все изменилось. Кто-то встроил в древнего парового монстра тонкую микросхему, и железное чудище, впервые в жизни сойдя с рельсов, совершило внезапный и стремительный тигриный прыжок в сторону. Сверкающие клыки лязгнули в миллиметре от горла Владимира Эдгаровича, и он ощутил на своем лице подозрительный ветерок. Противник внезапно и необъяснимо изменил тактику, и Коломиец с ужасом понял, что к такому повороту событий не готов.

Он на цыпочках прошелся по комнате и резко опустился на раскладушку. Проклятая раскладушка ответила на это действие настоящей какофонией разнообразнейших тресков и скрипов, напоминавшей вопли обитателей ночных джунглей. Коломиец на мгновение замер, а потом злобно выругался. В этой чертовой норе можно было только торчать у окна или сидеть на раскладушке. Ну, и еще время от времени заглядывать в полупустой холодильник. Не слишком большой выбор для того, кто привык собственноручно управлять собственной судьбой! Да и только ли собственной?

Он нервным движением надорвал целлофановую обертку на новой пачке сигарет. Пива, что ли, выпить? Пиво успокаивает, навевая сладкую дремоту и ленивое безразличие ко всему на свете. Нет, нельзя! Нельзя сидеть взаперти на готовой развалиться раскладушке, сосать пиво и с блаженной улыбкой клинического дебила дожидаться своей участи.

К старику антиквару он заглянул, можно сказать, случайно. Случайно ли? Теперь Коломиец уже начал в этом сомневаться, но в тот день ему просто хотелось узнать, не согласится ли Марат Иванович снова принять на комиссию несколько его работ. Дела в Измайлово шли неплохо, но Владимир Эдгарович с некоторых пор перестал доверять мальчишке, который работал у него реализатором. Тот слишком много знал, хотя по собственной глупости даже не подозревал о том, что держит своего работодателя за глотку. Так или иначе, от его услуг пора было отказаться, тем более что парень в последнее время начал приворовывать. Был даже день, когда он за один раз украл у Коломийца почти сто долларов, сославшись на какие-то ошибки в расчетах с покупателями. Ничего себе ошибки! Сопливый негодяй просто почувствовал вкус к чужим деньгам, и это было его главной ошибкой. Еще немного, и он сообразит, что за сувенир подложил в холодильник тому психу! В лучшем случае это грозило Владимиру Эдгаровичу шантажом, в худшем — арестом и смертью. В мораторий на смертную казнь Коломиец не верил. Какой там еще мораторий! Пусть они рассказывают эти сказки Совету Европы. Им так даже проще. Не нужно громких судебных процессов, адвокатов и прессы. Короткое заседание специальной тройки, короткий приговор и короткий, очень короткий путь по глухому цементному коридору. А потом — пуля в затылок и медицинское заключение: «Подследственный К, скоропостижно скончался от свинки в тюремной больнице».

Короче говоря, от Пятнова пора было избавляться. Владимир Эдгарович пока не знал, каким образом он это сделает. Некоторые надежды внушал купленный Пятым мотоцикл: чертов сопляк мог случайно сломать себе шею без постороннего вмешательства. Так или иначе, Владимир Эдгарович начал потихонечку готовить почву для предстоящего расставания и именно с этой целью заглянул в знакомую антикварную лавку.

Видимо, это был перст судьбы. Если бы не тот визит, Коломиец и дальше пребывал бы в блаженном неведении относительно зловещих изменений, которые произошли с его туповатым и неповоротливым противником. Каково же было его удивление, когда внезапно вылезший со своими безграмотными суждениями о живописи невежа при ближайшем рассмотрении оказался тем самым хромым психом, который должен был в это время кормить вшей в следственном изоляторе! Он здорово изменился. Исчезли хромота, уродливый шрам и густая растительность на лице, пропали куда-то дурацкие темные очки, даже голос изменился, но фигура, интонации голоса, форма носа и губ — все это, несомненно, принадлежало Ярославу Велемировичу Козинцеву. Коломиец был художником и знал, что не ошибается.

Значит, все эти долгие месяцы Козинцев разыгрывал спектакль, провоцируя и выманивая его! Три месяца он бродил по району, плетя паутину, хромая, хихикая и болтая языком. Вероятно, он рассчитывал на то, что Владимир Эдгарович придет к нему сам — может быть, в поисках единомышленника, а может быть, чтобы устранить конкурента. Это был наивный расчет, достойный железных мозгов доисторического монстра, но в конце концов он таки оправдался! Ведь Коломиец сам настоял на том, чтобы Пятый ходил к Козинцеву. Он наблюдал за хромым клоуном, а хромой клоун все это время наблюдал за ним! По крайней мере, пытался наблюдать… И теперь каждый, кто вступал в контакт с Козинцевым, наверняка находился под наблюдением милиции. Их вызывали на допросы, расставляли им ловушки, изнуряли многочасовыми расспросами, проверяли на детекторе лжи и, может быть, даже пытали…