Чтение онлайн

– Нет, свечой не обкуривала, – искренне, словно с родным человеком поделилась со мной лишённая какого-либо лукавства девушка.- Но иконку с матушкой заступницей к стенду с правилами гигиены прикрепила. А что, надо было со свечой обойти? Да?

– Честно говоря, не верю в пользу ни того, ни другого.

– Почему?

– Видите ли, я не верующий. В том смысле, конечно, который в это слово вкладываете вы.

Судя по реакции девушки, она была несколько обескуражена моим признанием. Опустила взгляд и задумалась. Я же, постукивая кончиками пальцев по серому картону, стал вслух рассуждать:

– Значит так, милая моя Вероника. Что мы с вами имеем? Имеем мы непонятное – детские рисунки на недетскую тему. Тема, честно говоря, действительно какая-то не очень-то детская. Надо полагать, не вы детишкам её подсказали?

– Да упаси господи, – вскинулась девушка и в доказательство своей искренности прижала руки к груди.

– Верю. Конечно же, верю. Будь иначе, вы бы в этом кресле сейчас не сидели. А часом не знаете, кто детишек мог надоумить?

– Ой, даже не знаю.

– Точно?

– Точно.

– А если хорошо подумать? – стал мягко, без нажима настаивать я. – А если вспомнить? Кто приходил? О чём говорил? Может, кто-то что-то произносил странное или вёл себя не совсем обычно? Или принёс что-то и позабыл забрать?

Я ещё договаривал, а Вероника уже отвечала:

– Нет-нет, Егор Владимирович. Я уже несколько раз прокручивала весь день в голове, час за часом прокручивала, минуту за минутой, только ничего из ряда вон выходящего не вспомнила. – Тут она запнулась на секунду и внезапно добавила: – И от этого, честно говоря, ещё страшнее.

– Сильно боитесь? – вовсе не из садистских побуждений, а исключительно из профессионального интереса полюбопытствовал я.

– Очень, – ответила девушка и посмотрела на меня в надежде увидеть сочувствие.

Напрасно. Исповедуя профессиональный к делу подход, я был до поры до времени холоден, словно бивень сидящего на льдине моржа. Ничем и никак не выразил своих эмоций, лишь покивал с умным видом: так-так, понимаю-понимаю. После чего спросил тоном участкового врача, отрабатывающего симптоматику гриппа:

– Чего-то конкретного боитесь? Или испытываете бессознательный страх?

– Ой, даже не знаю, – с трогательной непосредственностью приложив ладошку к щеке, покачала девушка головой. – Просто боюсь и всё. Больше всего за детей боюсь. Предчувствия какие-то у меня нехорошие. На сердце неспокойно. Понимаете?

– Понимаю. Очень даже понимаю. Поэтому и пришли?

– Поэтому и пришла… Хотя… На самом деле это Лера меня сюда привела. Я перепугалась, сильно перепугалась, не знала, что делать, с Лерой поделилась, а она говорит…

– Я лишь копия теней мною созданных, – оборвал я в верховье поток малополезной информации.

– Что? – растерялась Вероника.

– Да так, ничего. Скажите, а вы у детей-то спрашивали, чего это они вдруг?

– Конечно! Конечно, спрашивала. Как же было не спросить, когда тут такое. Спрашивала. Говорю, я вам что сказала рисовать, а вы что нарисовали. А они молчат. Только Павлик Ефимов, говорит, вы же нам, Вероника Алексеевна, сами сказали рисовать всё, что на ум придёт. Сами сказали, а сами теперь говорите.

После этих слов, девушка тяжело вздохнула и, забывшись, стала нервно покусывать ноготок мизинца.

Я же, вытаскивая суть из трясины с упорством дизельного тягача, задал новый вопрос:

– А такого не может быть, чтобы кто-нибудь один из них нарисовал, а другие собезьянничали? Дети всё-таки.

– Ой, даже не знаю, – пожала девушка плечами. – Может быть. А может, нет. Но если так, то странно как-то. Ведь уже второй день они вот это вот рисуют. Что-то уж больно сильно затянулась игра.

– Второй день, говорите? – удивился я.

– Ну да, второй. Разве я не сказала? Вон те, – Вероника показала на первую папку, – эти они позавчера, то есть в понедельник нарисовали. Тогда ещё всё нормально было. А эти, – махнула она в сторону второй папки, – эти они сегодня нарисовали. Но они ещё вчера такое начали рисовать. Только вчерашние рисунки Гертруда забрала… Гертруда Васильевна, заведующая наша. Я принесла ей показать, потому что действительно очень испугалась, а она забрала, спрятала в сейф и сказала родителям ни в коем случае не говорить. Я и не сказала. Только когда с Лерой созвонились вечером, не выдержала и поделилась. Лера сразу сказала, надо обязательно моему шефу обо всём рассказать, он разберётся. Но я чего-то как-то поначалу засомневалась. А сегодня они опять… Дети. Тут я совсем-совсем испугалась. Снова давай их расспрашивать, одного, другого, а они… Кто молчит, кто плакать сразу начинает, а Павлик Ефимов так тот вообще разозлился. Затопал ногами и говорит, да что ж вы к нам, Вероника Алексеевна, пристаёте с глупыми вопросами. К заведующей я больше не пошла, сразу Лере позвонила. Ну и вот.

Выслушав терпеливо все эти ахи-страхи и охи-вздохи, я с недоумением покачал головой:

– И как же это вас только угораздило-то?

– Вы о чём? – не поняла девушка. – Вы о рисунках?

– Да нет, я не о рисунках. Я не пойму, как это вас, милая моя Вероника, с детьми пойти работать угораздило.

– Мне вообще-то нравится, – как-то не очень уверенно призналась моя юная собеседница и опустила взгляд.

– Нравится? – провокационно переспросил я. – С детьми?

Она подняла глаза:

– А вы что, Егор Владимирович, детей не любите?

– Не то чтоб не люблю, просто… – Выдержав паузу, я стряхнул невидимые пылинки с полировки стола. – Боюсь я их.

– Боитесь?

– Конечно. А как их не бояться? Знаю две категории людей, которые не ведают разницы между злом и добром. Дети – первая. И по степени непредсказуемости самая опасная.

Целая гамма выражений сменилась на лице Вероники, прежде чем она спросила:

– Вы так считаете?

– Я так не считаю, милая моя Вероника, я в этом уверен. Не ведают они разницы. Собственно, понимание этой разницы и делает человека взрослым. Разве не так?

– Ой, что-то вы, Егор Владимирович, не то говорите, – тихо, но очень твёрдо сказала девушка после небольшого раздумья. – Они ведь плачут. Разве может плакать тот, кто не ведает зла?

Вопрос был задан, и это был такой вопрос, на который обязательно нужно отвечать.

– Звериная обида и физическая боль, – поведал я, – ещё не есть осознание зла. Дети, Вероника, они не злы и не добры, они стерильны. А если ребёнок начинает соотносить своё поведение с некими этическими нормами, то можно точно сказать: он больше не ребёнок, он уже маленький взрослый. Он уже изгнан из рая.