Чтение онлайн

– А ты? – задрожала Лава.

– Думаю, мне придется помогать капитану, – сказал Литус, затянул узел на животе Лавы и, обернувшись, крикнул Джокусу: – Принц! Иди в трюм! Лацерте нужна помощь!

– Помощь? – поднял брови Джокус.

– Просто возьми ее за руки и поделись силой, – попросил Литус. – Она сама все сделает, но ее собственной силы может не хватить. Кажется, она почувствовала беду раньше всех и пытается уберечь детей. Да, – кивнул Лаве Литус. – От этих иголочек. Держись. Будет несладко, но ты справишься.

– Мне тоже привязаться? – прошипела в двух шагах Бета.

– Я бы посоветовал тебе, почтенная Бета Краниум, – улыбнулся Литус, – идти в трюм.

– Я хочу все видеть! – отрезала та.

– Тогда держись крепко, – посоветовал Литус. – И помни, большая часть ужасов кроется в собственной голове.

– А меньшая? – нахмурилась Бета.

– А меньшую придется перетерпеть, – в нарастающем шуме схватился за перила Литус.

– Что за пакость? – послышался раздраженный голос капитана, и Лава поняла, что корабль как будто ускорился, полетел вперед вместе со струями воды, которые, сверкая и закручиваясь, неслись выстроенным Светлой Пустошью огромным тоннелем, неслись с такой скоростью, как будто впереди скрывалась бездна, в которую спешили опрокинуться все воды Ки.

– Морские демоны! – еще громче заорал Моллис. – Не слишком ли быстро мы идем?!

– Идем как обычно! – крикнул в ответ Литус. – Но это плавание, капитан, мы не забудем!

Шум постепенно оборачивался рычанием и грохотом, как будто там, на носу корабля, в клубах пара неведомый великан поджаривал на огромной сковороде каменные валуны размером с белый корабль, и они гремели друг о друга, когда чудовище встряхивало сковороду. Лава пригляделась, поняла, что и Шупа приматывается веревкой к косой мачте, обернулась, чтобы разглядеть Шиару, и в это мгновение корабль накренился, перевалился через укрытый в водяных брызгах порог и ринулся в бездну. Дыхание Лавы перехватило, она еще успела заметить здоровяка Шиару, повисшего на трюмном люке, секиру, загремевшую о трап капитанского мостика, затем дернулась, забилась на привязи и вдруг поняла, что уже несколько секунд визжит, рвет глотку, и точно так же рядом орут капитан Моллис, вцепившийся в ставший бесполезным штурвал, и Бета, легшая грудью на перила мостика, и только Литус стоит между ней, Лавой, и капитаном и, ни на что не опираясь, спокойно смотрит в пенную муть. Туда, где белый корабль должен разбиться вдребезги.

Литус обернулся, показал Лаве свое лицо, черты которого обострились, кивнул и сказал что-то. Она угадала по губам: «Спокойно. Все в голове». Сказал и постучал пальцем по собственному лбу, чтобы она поняла. И она поняла. Да, корабль по-прежнему продолжал падение в бездну, и вода вокруг тоже летела в бездну, и какие-то скалы проносились вокруг, но так и было нужно. Просто бездна оказалась той самой целью плавания, целью пути Лавы, а Эбаббар, куда она направлялась вместе с Литусом, и был бездной. И едва она подумала об этом, как тут же поняла, что никакого Литуса рядом с нею нет, и капитана Моллиса нет, и Беты, и никого иного. И она сама, Лава, стоит спиной к мачте, корабль тонет во мгле и уже никуда не плывет, и только палуба светится все тем же белым цветом. Но мертвенным белым цветом. И из-за плеча Лавы выходят люди, спускаются по трапу и идут к трюмному люку, в котором зияет чернота. И первой была грузная высокая старуха с седыми кудрями и разбитым лицом. Лава узнала ее не сразу, только тогда, когда та уже дошла до трюма и начала спускаться. Ну, конечно, она видела ее, когда малышкой гостила в Лаписе. Мать королева Окка Тотум. Бабка принца Игниса и принцессы Камы, и их братьев и сестры, которые были убиты Телой. Та самая бабка, о которой говорили, что в ней кровь рефаимов. Ерунда, конечно. Разве может оказаться кровь рефаимов в обычном человеке? Они же ведь не даку, не дакиты, не этлу, которые все равно люди, только искалеченные или, как говорят некоторые, улучшенные Лучезарным? Почему у нее разбито лицо? Не потому ли, что и она умерла не своей смертью? А почему она пошла к Теле? Почему же к Теле? А к кому она еще могла пойти?

Где Литус?

А вот и ее старший сын. Тотус Тотум. Отец Игниса и Камы, мертвых Нигеллы, Нукса, Лауса. Дядя Лавы. Король Лаписа. Как всегда, он двигался спокойно и уверенно. Красивый и строгий. Несмотря на то, что все его тело зияло ранами.

Великанша Патина Тотум, убитая у стен Аббуту в конце свейской войны. Младшая сестра Тотуса. Похожая на свою мать, Окку.

Добряк и пьянчуга Латус Тотум. Отец Процеллы и Дивинуса. Третий ребенок королевы Окки. С развороченной ударом меча спиной.

Малум – последний из старших Тотумов. Пронзенный стрелой, с нестираемой ехидной улыбкой на губах.

И дальше. Все они. Медленно и не торопясь. Не оборачиваясь, не глядя на Лаву, которая застывала от их беззвучных шагов. Порубленные, пронзенные, в ранах – Нигелла, Нукс, маленький Лаус. Отвратительный Палус – сын Телы. Пустула, мать Дивинуса и Процеллы, жена Латуса Тотума. Почему-то Милитум Валор, новый и уже мертвый муж Пустулы и дядя, кажется, точно дядя пропавшей уже много лет назад лучшей подруги Лавы – Фламмы. А вот и она сама. Прошла мимо, но посмотрела на Лаву, как будто улыбнулась. Как будто не было раны у нее на спине. Раны напротив сердца. Как же она сумела родить ребенка? И сколько ей было тогда? Всего семнадцать? А сколько теперь самой Лаве? Уже двадцать три? Почти двадцать четыре? А она родит когда-нибудь ребенка? Сможет она родить ребенка в этой мерзости? Сможет она хотя бы зачать ребенка?

– Уже, уже, уже, уже, уже, – донеслось чужим, незнакомым шепотом.

А потом появилась мать. Сначала промелькнул отец, Кастор Арундо. Прошел мимо, кивнул, как будто расстался с дочерью час назад, но не отправился в трюм, а растаял так же, как растаял в шатре Син. А затем появилась мать. Она встала напротив Лавы и замерла. И Лава забилась, захрипела, пытаясь вымолвить: «Не смотри!», потому что лицо матери было залито кровью, но вот уже оно перестало быть кровавым, а стало чужим.

– Кто ты? – спросила Лава темноволосую красавицу с большими глазами и большим ртом. – Я тебя знаю?

– Нет, – шевельнулись губы с тем же звуком, с которым разносилось недавно «уже, уже, уже». – Я мать Литуса. Венефика Тацит.

– Подожди, – замотала головой Лава. – Но ведь она мурс?

– Да, – прикрыла глаза незнакомка. – Я мурс. Не мурс в теле человека, а именно мурс, потому как за долгие годы, в которые поколения людей успевают сменить друг друга, мурс становится человеком, срастается с украденной плотью. Но я помню свое имя, скажешь Литусу, он не знает. Наверное, не знает. Меня звали Рит. Хотя теперь я, наверное, опять Рит. Но мне нравится имя Венефика Тацит. И скажи ему, что носишь его ребенка под сердцем.

– Ребенка? – замерла Лава.

– Скоро ты и сама почувствуешь его, – улыбнулась незнакомка.

– Это ты и есть или Светлая Пустошь насылает на нас морок? – спросила Лава.

– Светлой Пустоши или тому, кто теперь вьет из нее прочные путы, нет дела до вас, – покачала головой незнакомка. – Светлая Пустошь – это темное зеркало. Зеркало боли и ужаса. Вы – камни. Вы брошены в нее. И все, что вы видите – это волны от вашего падения. Кроме меня. Тут есть и другие мурсы, но ты им не интересна. Им вообще почти ничто не интересно. А я, наверное, почти стала человеком. Что-то сделало меня почти человеком. Но не думай, что я могу вот так подойти к твоему Литусу…

– …моему Литусу, – эхом отозвалась Лава.

– …и поболтать с ним, – продолжала незнакомка. – Он защищается. Защищает тебя. И правильно делает. Он сильный. И он борется с холодом, что достался ему от отца. Но в тебе его ребенок. Поэтому я говорю с тобой.

– Ты тоже, – сглотнула Лава. – Ты тоже волна на черном зеркале?

– Нет, – усмехнулась незнакомка. – Я развоплощенный мурс. Тут вокруг море силы, поэтому я могу явить себя хотя бы так. Но скоро этой силы не будет, и я погружусь в сон на тысячи лет.

– Силы не будет? – не поняла Лава.

– Он собирает ее, – помрачнела незнакомка. – Он сплетает ее в жгуты и обращает плетью. Несколько дней… Считаные дни… И он начнет призывать отца.

– О ком ты? – почувствовала слезы на щеках Лава. – Какого отца?

– Того, кто его породил, – пожала плечами незнакомка. – Лучезарного. Одиума, Лусидуса, Экзимиуса. Как будет угодно. Он оставил свою тень здесь, и она вошла в силу. И теперь сделает все, чтобы воссоединиться со своим хозяином. Со своим отцом.