Чтение онлайн

– Ничего не разглядела? – спросила Лава.

– Еще немного, и глядеть было бы нечем, – ответила Лакрима и сбросила капюшон на плечи. – Как тебе?

Часть прядей на ее голове серебрились сединой.

– Двенадцать послушниц не выдержали эту ночь, – прошептала Лакрима. – Я удивлена, что ты выжила. Крепко спала? Или у тебя был квач? Говорят, если упиться, то и не такое можно пережить. И не вспомнишь…

– Это… – начала Лава.

– Это как ядовитая нить, – прошипела вдруг Лакрима. – Как тетива, что режет пальцы. Обрубить нельзя. Только распустить! Развязать узел! Дальний рог – Пир в Светлой Пустоши. А ближнего я не вижу! Не вижу! Гудят шесть башен, а где тетива прихвачена, не вижу! Кроет кто-то конец ее мглою! Великий маг, великий… Но незнакомый. Не Табгес, не тем более Сол Нубилум. Этот вообще раздавил бы уже всех нас, не вынимая из постелей. А ты говоришь… противостоять. Или ты сама не знаешь, когда по силам тебе дело, а когда нет? Знаешь, каково это, когда ты сидишь за круглым столом среди равных, но знаешь, что вот этот вот негодяй способен лишить тебя жизни, шевельнув пальцем, а вот этот только подумает, и порвет на части и тебя, и твоих друзей, и того, кто убить тебя мог, шевельнув пальцем. А? Каково? А если ты знаешь, что вот этого всесильного может плевком уничтожить тот, что правит теперь Ардуусом и Светлой Пустошью? А если ты знаешь, что и он против того, кого тянет из бездны – мотылек? Энки благословенный, сегодня уже двадцатый день второго зимнего месяца, а я… Каждый год в это время я была или в Эшмуне, или в Офире… Ты знаешь, какое там море?

– Что это? – спросила Лава, протягивая Лакриме полоску пергамента.

– Это, – она вытерла губы, на которых над клыками проступила кровь, прищурилась. – Ерунда. Вот это повторяется четыре раза. Это заклинание защиты. Очень хорошее заклинание. Перерисовано кривовато, но если выполнено точно, то, будучи нанесенным на сундучок, мешок, коробок, горшок – укроет содержимое от пригляда самого могущественного колдуна. А это вот по два слова на каждый раз – содержимое. Но тоже какая-то ерунда. Земля – яд. Воздух – яд. Огонь – яд. Вода – яд. Или считался, или еще что-нибудь…

– Их семь, – вдруг сказала Лава.

– Кого семь? – не поняла Лакрима.

– Башен семь, – ответила Лава. – И седьмая, если смотреть отсюда, крайняя справа. За башней воды. Точно на таком же расстоянии, как все башни одна от другой. Ее то видно, то нет. Но там человек. С черными волосами и черными глазами. Он машет руками и брызжет во все стороны чем-то черным… Это на самом деле или мне привиделся сон…

Через пять минут Лакрима, Лава и все оставшиеся послушницы стояли на заснеженной площади.

– Вот, – выпрямилась старшая помощница Лакримы, забивая в снег последний колышек. – Если все так, то вся башня должна поместиться в этом круге. Но сейчас день…

– Подожди, – остановила ее Лакрима. – Да простит нам Энки ворожбу на людях. А ну-ка?

Она достала кисет, распустила завязи и высыпала на лед под ноги пепел. Затем взяла поданный ей посох, погладила его, как будто встретилась со старым и добрым знакомцем, и ударила о снег. Закружился снежный вихрь, подхватил пепел, поднялся крохотным смерчем и в несколько секунд покрыл очерченный круг неровными линиями и кольцами.

– Ну что же? – с удивлением посмотрела на Лаву Лакрима. – Видишь. Вот здесь – это вход. Эти кривые – лестница. Ведет влево. Предполагаю, что эта башня повторяет очертания башни угодников. Где парус?

– Через пять минут, – подала голос помощница. – Сигнум сказал, что парус будет через пять минут. И две сотни крепких воинов из тысячи Джокуса.

– Тогда, сестры мои, вставайте вокруг, – сказала Лакрима. – Шага на два от кольца. Когда я пройду, воины должны будут держать парус по границам круга. Держать и не отпускать! Начнете петь морок, как я скажу. И не останавливаться! Голос пропадет, хрипеть! Слова простые, принц Фиденты поймет, пусть приказывает воинам подпевать.

– На что морок-то? – спросила помощница.

– Ни на что, – ответила Лакрима. – Морок уже есть. Являть его не будем, а закрепить надо. Хотя бы на вход. Думаю, наверху он прочен.

Лава посмотрела наверх, и все послушницы подняли головы, но ничего не было ни перед ними, ни над ними. Расчерченный полосками пепла снег в круге, и серое небо над головой.

– Лакрима, – покачала головой помощница. – Ты устала. Если это он, дело тебе не по силам.

– Да, – кивнула Лакрима. – Но сейчас день. И он должен быть там. Возобновлять эту магию ежедневно даже ему тяжко. Или ты еще не поняла? Он держит ее кровью. И силу он берет не у Светлой Пустоши. Здесь он ее получает и отдает туда. Впился, как паразит… И если его не остановить, весь город будет его. А вот и принц Фиденты.

Лава оглянулась, увидела отряд стражников, полсотни из которых тащили на плечах свернутый в рулон парус. Шагнула в сторону, зашла за спины послушниц и накинула на себя мантию. Все осталось, как было, разве только тени стали резче. И мороз ощутимее обжигал щеки. И голоса стали громче. Но никакой башни в кругу не было.

Стражники принялись отпускать шуточки, приплясывать на снегу, Джокус пытался окрикнуть воинов, но тишина наступила, когда Лакрима ударила посохом по снегу. И тут же – сначала негромко, почти шепотом, а потом все громче и громче, расходясь кольцом вдоль круга, стали петь послушницы. Помощница Лакримы бросилась к Джокусу. Лава приподняла мантию, сдвинула ее с лица, пригляделась – ничего так и не было в кругу, хотя и стражники стали, шушукаясь, разворачивать парус, и кое-кто, давя смех, принялся подпевать послушницам. А Лакрима встала у самого кольца и замерла в напряжении. Лава опустила мантию и вдруг задрожала так же, как дрожала она и ночью! Мутными линиями перед ней проявлялась высокая башня или морок ее. Она приподняла мантию, башня исчезла, опустила – появилась вновь. Подняла – исчезла.

– Громче! – зарычала, обернувшись, Лакрима, и хор усилился, а потом хозяйка ордена Воздуха выпрямилась, шагнула вперед и растворилась в воздухе.

– Нет, – прошипела Лава и через мгновение шагнула вслед за ней.

Ступени закручивались влево и вверх. Точно, как в башне угодников. И ярус над ярусом располагался тоже так же, как чередовались они в башне угодников. «Вот на этом, – подумала Лава, – ее комнатка. Вот здесь, выше, кажется, комнатка помощницы Лакримы». А где комната самой Лакримы, Лава так и не разглядела. Но уже скоро конец будет лестницы. И чем дальше вверх, тем отчетливее выглядят стены. И становится различимым, что даже днем они облиты черной мерзостью. Именно она их и держит. Заставляет гудеть и с напряжением повторять контуры башни угодников. Или это все-таки кровь?

Человек стоял точно в центре верхнего зала. Дождался, когда Лакрима пройдет половину пути до него, поднимет посох и попытается сказать:

– Ма…

– Стой, – заклеил незнакомец рот колдунье взмахом руки. – Не знаю уж, как ты меня разглядела, но твоим восхождением я не могу не восхититься. А я-то думал, что магические ордена Анкиды – это сборища шарлатанов. Исключая, конечно, ордена Солнца и Луны. Ну, это совсем другая и долгая история. А ты умница. Сумела зачерпнуть маленькую пригоршню истинной силы. Сумела. Так ведь и она из Эрсет. Ничего своего. Впрочем, я уже заметил все еще ночью. Держалась на славу. Даже жалко тебя стало. Вру. Не стало. И знаешь, что я тебе скажу, это хорошо, что ты здесь. И хорошо, что ты так сильна. Я даже удивлен, что не догадался сразу заманить тебя сюда. Ты ведь заменишь мне всех несчастных сразу. Сейчас я выпущу из тебя кровь, – человек взмахнул рукой, и из его пальцев поползли темные языки, сплетаясь в такой же клинок, – и с Эбаббаром будет покончено.

– Манин! – вспомнила услышанное ночью имя и сдернула мантию Лава. – Оставь ее!

Человек обернулся, прищурился и как будто раздел Лаву. Сначала до белья, потом до голого тела, потом содрал с нее кожу и погрузил пальцы в ее голову. Вытащил их оттуда, облизал и хлопнул в ладони. И дакский клинок в ее руке с шорохом посыпался пылью и пеплом на пол.

– Вот кто смотрел на меня, – кивнул Манин. – Вот кто выглядывал в ночи Великого магистра ордена Тьмы. Что ж. А ведь это лакомство, пожалуй, послаще дакитки. Силы особой нет, но внук акса в брюхе – это чего-то, да стоит. Внук великого Зна и почти столь же великой Рит. Ладно, тогда выродка Сигнума оставим на десерт. А пока, – он снова начал сплетать клинок из языков тьмы, – расскажи мне, беременная девочка, как ты сумела подняться и как ты сумела остаться невидимой? Что у тебя в левой руке? Ах, ты же не можешь говорить… И руки не слушаются… Ну ладно, говори и показывай. Да-да, не забудь погладить животик. Малыш твой уже не появится на свет…

Он подошел почти вплотную, и, обжигая нестерпимым холодом, острие его клинка почти касалось ее лица, когда вдруг словно огнем опалило ей затылок и левую щеку. Что-то вспыхнуло на юго-западе, заставив страшного человека скорчить лицо в гримасе и зажмуриться, а Лава рванула рукоять меча и, вдвигая в гарду выступ на рукояти, сделала то затверженное движение, которым она не одну осень рубила тыквы на Воинской площади.

Лава еще успела разглядеть удивление на лице Манина, когда хрип со стороны Лакримы обратился рычанием, а пепел осыпавшегося дакского меча поднялся и впился огненным кольцом в обезглавленного магистра ордена Тьмы.