Чтение онлайн

Наконец к станции стали подавать поезд «Москва – Санкт – Петербург», люди разгруппировались по перрону, стояли готовые первыми ворваться в свои вагоны. Генрих с иронией подметил, что это даже забавляет, но решив не делать из посадки в поезд очередного соц. шоу, продолжил наблюдение.

В конце концов, всегда успеет сесть в поезд. Пока он еще не грустит, не впадает в панику, ведь по перрону снуют пассажиры и их провожатые. Лица, лица, лица…

А это значит, что в данный момент он не одинок.

Ну вот, в поезд сели все, кто хотел уехать. Встав, Генрих поспешил к своему вагону. Проводница пожилая женщина, посмотрев на него с укором сказала: «Да что, ж ты, милок, до последнего тянул время, не дай Бог, не поспел бы. Бегать за поездом запрещается, споткнешься, да под колеса на рельсы ляжешь плашмя. А, я б тогда по всем кварталам без премии осталась бы. По всем макушкам прошлись бы из-за такого, как ты».

Он, поднявшись, молча последовал в вагон.

Проводница проводила его своим цепким взглядом, буркнула: «Ходют здесь всякие, а ты за ними дверь закрывай». Она захлопнула за ним дверь. Встала на площадку в тамбуре, посмотрела в сторону семафора, начала размахивать сигнальным флажком. Поезд трогаясь, стал набирать скорость. Москва удалялась километр за километром. Впереди. Санкт– Петербург.

Генрих, войдя в купе, наскоро устроился на нижней полке. Осмотревшись, он увидел молодую женщину, что была занята снятием макияжа, неловко вертевшуюся перед маленьким зеркальцем, кажется, ее не смущало присутствие мужчин в купе, тем более среди них она таковых не заметила. Генрих в ее понятии «верный муж», так как, даже взглядом не одарил ни разу, а второй, так вообще алкаш. Купе просто было «хим. зоной», так разило перегаром от соседа, что хоть одевай противогаз.

Генрих расположился на полке, отвернувшись, попытался уснуть. Он ворочался с бока на бок, не мог сосредоточиться ни на одной мысли, они словно ждала глубокой ночи, чтобы измучить его неопределенностью. Ему опять стало страшно. Одиночество сдавливало, нагнетало страх, в этом помогала ночь, стук колес по рельсам, отблеск света прожекторов, мешали уйти от действительности. Сон не шел.

Он не мог понять, почему его так возлюбило одиночество, почему все попытки наладить отношения с женщиной, сводилось к столь банальному бегству, словно его кто-то, что-то отваживало от них, без каких– либо объяснений гнало от них прочь. Кажется, что это настоящий рок, проживать жизнь без взаимности. Может этот крест ему дан, чтобы осознать любовь, сказав как нравоучение, что то что он пережил к женщинам, всего-то мужская меланхолия, не более того. Возможно, она, любовь, все, же еще будет в его жизни. На этой мысли Генрих заснул.

Как – то незаметно наступило серое утро. В купе все спали. Генрих ужаснувшись, что мысль о любви была всего-то лекарством, снотворным, действие которого прошло и он опять одинок, просто был повергнут бесповоротностью судьбы. Собравшись с мыслями, решил перебороть внутренний страх одиночества, твердо уверовав, что занятому человеку не до одиночества, так как рабочее время лечит, что по прибытию в Санкт– Петербург, он полностью отдастся работе, загрузит себя чужими проблемами, сопереживая другим, разрешая их росчерком пера. Он найдет то, что должен найти – общение. Одиночество – это роскошь! И на него нельзя тратить время.

Сейчас он просто взял у судьбы тайм аут, чтобы определиться и идти по жизни дальше. Это время для анализа ошибок, но их надо перелопатить в 2–3 дня, чтобы не впасть в депрессию, гоняя себя по кругам ада воспоминаний. Прошлое оставлено во вчера, оно однозначно было, но прошло. Его не вернуть.

За окном показался пригород Санкт – Петербурга, что так обрадовал своей мощью, духовностью, невольно захотелось сесть поближе к окну, впитывая прошлое великого наследия. Мозг рисовал кадры войны.

…Шла война, но люди радовались рождению нового. Наверно, и Ефросинья, его бабушка, в те дни, рожая сына, умилялась, видя перед собой малыша. Новую жизнь! Наперекор страху она, даруя ему жизнь, сделала, прежде всего – счастливой себя.

Сейчас он одинок. Близкие, показалось, устали ждать внуков и правнуков, умерли, один за другим простившись с ним навсегда. Быть может их уход никто и не заметил со стороны, но ему их не хватает. Их любви.

От этих мыслей его отвлек мужик с верхней полки, что хлопал по плечу, что-то бормоча: «Слышь, пацан, давай по пивку?! В горле пересохло после ночи. У меня есть!»

Он начал рыться в своей сумке наверху, достал бутылку, начал тыкать ею ему в плечо. Генрих с брезгливостью посмотрел на него, отрицательно покачал головой.

Мужик негодуя, выкрикнул: «Нуты – фруты! Интеллигенция! Я и один могу выпить, больше достанется!»

Сказал, не понимая, чем не угодил соседу. Хотел, как лучше – поделиться. Осушая из горла пиво, тот все, же решил загладить натянутость в их отношениях, панибратски сказал: «Ну, ты, это, пацан, не обижайся, я не со зла. Не хотел обидеть. Генрих искоса на него посмотрел и понял, что мужик, тоже, как и он одинок, вот и ищет простого общения. Мужика обнадежил интерес к нему, тяжело вздохнув, тот признался: – Не обижайся! Из дома вчера чухнул, от своей, выгнала к черту меня взашей, как таракана. На его глазах появилась предательская слеза. – Сорок пять баба ягодка опять! Набрыд я ей! Нового мужа нашла не пьющего. Сказал и тыльной стороной руки вытер слезу, в сердцах сказав: – Стерва! Хорохорясь, выкрикнул: – Но я на нее не в обиде. Выгнала, так выгнала! Другую цацу себе найду! Еще и моложе и красивее! Вот, как эту! Сказал он, указывая рукой в сторону молодой женщины. Та испуганно закрылась простыней, в его адрес, шипя:

– Ну вот еще, сдался ты мне! Мужик на нее дружелюбно посмотрел, безобидно сказал:

– Еще моложе найду! Глотнув в очередной раз из бутылки пиво, констатировал: – И ты стерва! Махнув рукой, добавил: – Я теперь Вас избегать буду! Он начал бить себя в грудь, выкрикивая: – Я, Иван Васильевич! Не грозный! Но всех баб сжег бы на костре! Всхлипнув, выдавил: – Ишь, моду взяли – мужиков менять, как перчатки! А когда замуж шли, так клялись – любить до гроба! Мужик вытер рукой слезы, и тут, же вновь расплакался: – Стерва! Вот и верь после этого бабам! Он начал горько плакать. Генрих глядя на него внутри содрогнулся.

Женщина выползла из простыни, изумленная вспрыснула:

– Впервые вижу, как рыдают мужики из-за жен. Мужик, нагнувшись с полки, пригрозив кулаком, съязвил:

– Так родная, же она мне! Жена! В законном браке 25 лет жили, душа в душу. И тут, же со злой усмешкой добавил: – Тебе не понять! Вон вижу не окольцованная птичка, еще. Скривившись в злом оскале, выпалил: – А ты, стерва! И замуж тебя никто не возьмет, даже он! Тот показал пальцем на Генриха. Женщина, фыркнув, спряталась под простыню, буквально через секунду высунувшись из – под неё, недружелюбно с сарказмом сказала:

– Если бы не страх летать на самолете, то я бы не была в вашим обществе, господин Пьяница!

Генрих тут, же вышел, чтобы не вступать с пьяным мужиком в разговор.

Женщина, оставшись один на один с мужиком, с ужасом подумала: «Почему ей в последнее время не везет».

Наверно, она не вписалась в ритм жизни Москвы, не научилась в ней жить, так как то, что созидалось, то и рушилось, как карточный домик, у нее на глазах. Прошлое ей, еще молодой женщине, которой всего-то около тридцати лет, внесло боль, разочарование, отобрав и надежду.