Чтение онлайн

Тот сев в машину, исчез, словно никогда и не был в ее, Люськиной жизни.

МЕСЯЦ НАЗАД…

Захламленная комната с серыми, местами, грязными обоями. По ТВ в искаженной трансляции передают трансляцию футбола. Олег Данилов сидит за столом, не в состоянии следить за ходом встречи: кто побеждает, ему абсолютно все – равно.

На столе бутылки, шприцы, окурки. Он нервно плачет, всхлипывая, раскачиваясь на ножке стула. В правой руке у него нож, левая рука лежит на столе ладонью кверху. Он, Олег, опять оказался наедине со смертью, в безысходности, как и тогда…

Он вскакивает со стула, срывается, пошатываясь, идет к выходу, нервно возится с замком двери, рывком открывает на себя, опрометью спускается по лестнице, на ходу крича: «Нет!»

Олег, как и когда– то не мог понять, что с ним происходит, где реальность, а где нет. В часы одиночества его в лапах держала, та, напоминающая о себе – война …

Он шел по улице летнего города, не понимая его красок. Высокое небо, желтое солнце, все говорило, что он, Олег, наконец – то попал в мирное время. Что с ним его разлучили, словно понарошку. Город казался, не заметил его отсутствия в нем, не злился и не делал изгоем.

Олег, торопливо перебегал дорогу, словно немного подзабыл правила дорожного движения, едва не попав под колеса пронесшегося мимо него «BMW». По ходу отпрянув в сторону, тут, же отпустил роскошный мат. На что отреагировала, рядом идущая женщина, тоже живущая, как пенсионерка, без всяких правил. Она зло оглянулась и показала себя в роли разъяренной старой «кошки», которой под ноги попался котенок.

Ее шипение было агрессивным, боевым, женщина даже преобразилась в лице. Он испуганно перебежал дорогу, зло его так потрясло, что он, мужчина, хоть и молодой, почувствовал что-то навязчивое, сплетенное страхом из прошлого. Агрессию! Что так похожа на страх, но в безумии.

Сейчас он увидел – это лицо. Устав от этой мысли, Олег решил отдохнуть на ближайшей лавочке, что виднелась вдали, он незаметно вошел в сквер, в котором было пустынно. Все горожане прятались от дневной жары, кто на речке, кто дома, а кто просто работал в холодных стенах производственной обители.

Сквер был зеленый, яркие цветы рисовали земной ковер, радуя глаз. Олег подошел к лавочке, сел, глубоко раздумывая о сегодня. Последней точкой была поставлена агрессия. Вдруг, словно обожгло кипятком, ударило током. В глазах потемнело, стала прорисовываться картинка из недавнего прошлого…

…Мощный взрыв выбросил вверх столб пыли и черной земли. Лязг пуль, визг снарядов из гранатомета. В ста метрах взорвался пакгауз, что был заполнен до отказа военным арсеналом.

Возле него лежали, нелепо разбросав руки и ноги, изувеченные тела убитых, совсем мальчишек, даже вслух нельзя провести параллель свои – чужие. Здесь на войне, они ложились на землю, как пятна – черные и белые. Взрыв, в торце некогда здания пакгауза, отшвырнул на противоположную стенку пробегающего мимо солдата. Еще один молоденький солдат заплатил жизнью. В метре от него сидел, обхватив колени руками, его товарищ. Он молча прижимался к осыпающейся стенке, боясь шелохнуться, все до такой степени зыбкое, что могло рассыпаться в один миг – в пух и прах. Сверху на него летели комья земли и мусора, покрывали с головы до ног, словно из мучного мешка сплошной лавой из мелкой, въедливой пыли. Он, сжавшись, по– детски напугано вздрагивал плечами. Боевики, спрятавшись за развалины, стреляли рассеянной стрельбой из автомата и гранатомета. Земля до такой степени выглядела вымученной, изгаженной, больной, что невольный взгляд на нее со стороны подавлял мозг, казалось, что мира не было никогда. Со всех сторон был постоянный обстрел, черная вуаль копоти поднималась ввысь, словно хотела, отгородить от всех благ и запугать, таких молодых и красивых мальчишек, которые пошли воевать во имя мира, вот здесь, своими телами лечь укором сегодняшнему дню. В последний раз, быть может, сказать себе, глядя в небо: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет Мама, пусть всегда буду – Я»…

Вдалеке, перед развалинами, сквозь стелющийся дым, были видны передвижения группы боевиков, слышны длинные автоматные очереди. Боевики вот-вот вырастут перед глазами в рост. Их передвижения перебежками ощутимы на глаз, от чего могла появиться тянущая боль в желудке. Они, как «ниндзя» вскакивали на ноги, то бежали, то залегали. Опять вскакивали и чуть пригнувшись, делали короткий рывок – бросок на переднюю позицию, падали и залегали. Стреляли, поддерживая огнем рядом с ними бегущих боевиков. Вот-вот и они кинуться в последнем броске на солдат. Командир, лейтенант Алексей Карпов, плотный, лет 24, пригнувшись, пробежками бежал по зоне риска, в правой руке автомат. По ходу можно было услышать его дыхание с приглушенной одышкой. Он бежал, стараясь не задеть убитых, пригибаясь от проносящихся со свистом мимо него пуль. По инерции поправлял съезжающую набекрень фуражку, вытирал пересохшие губы рукавом кителя. Свист от снаряда гранатомета перед ним, нарушил его передвижение. Остановившись, он лег в положение «лежа», осмотрелся по сторонам, укрыв голову руками. В этот момент он не думал о смерти, а о груди земли, что комьями обрушится, вот-вот, на него. Оглядевшись, вскочил на ноги, вновь оглядев позицию под свист автоматной очереди, он прыгнул грудью на груды мусора, приподнимая голову, сориентировавшись на месте, передвигаясь по-пластунски, уже спешил к группе ребят, что спрятались за развалинами, за грудой ящиков. С торца развалин, у пулемета заметил застывшую щуплую мальчишескую фигуру, с ускорением привстав, пригибаясь, побежал, чтобы направить в огневом ответном раунде против боевиков, быть может, последний обстрел. Солдат-пулеметчик стоял спиной к Карпову, не вникал в шорохи со стороны, был полностью поглощен стрельбой, словно оглох, онемел, окаменел, его руки прилипли к гашетке пулемета, боясь, оставить в живых негодяев, что не дают возможность жить нормально всем на этой земле. Буквально, возле ног, в груде земли, со стертыми пылью лицами лежали, сидели солдаты – погодки. Тот, вцепившись в пулемет, шептал сквозь слезы: «Гады! Гады! Гады!!!» Карпов во всю мощь старался перекричать пулеметные очереди и свист, лязг пуль над головой, с хрипотцой в голосе крича:

– Ну что здесь, просвет виден или их «туча»?! Солдат, он, Олег Данилов, не оборачиваясь, кричал, зло с надрывом:

– Врешь – не убьешь! Как тараканы прут, словно из-под земли «тьма тараканья».

Карпова сбила встречная волна автоматной очереди, свалила с ног, он от неожиданности упал. Боевики, стреляя на ходу, бежали к разваленной стене неукротимой лавой. Они приближались. Вот-вот и они будут здесь. Карпов вскочил, пригнувшись, шагнул к пулеметчику. Внезапно, пулемет, взорвался длинной очередью, выжимая из себя, все, что можно. Из пулемета на вылет, в плевке выгибаясь в зловещем танце, выбросился сгусток пульсирующего пламени. В разброс летели отстрелянные гильзы. Цепкие пальцы давили и давили на гашетки пулемета. В руках пулеметчика пулемет казался рассвирепевшим зверем. Боевики один за другим падали, как подкошенные, словно их кто-то стряхнул с лица земли. Один, другой, пытаясь встать, на согнутых ногах старались убежать от застигнувшей их смерти, только «пуля-дура» укладывала по своей прихоти всех, кто боялся ее свинца. Солдат, пулеметчик, как ватный откинулся в сторону, он смотрел стеклянными глазами в небо. Карпов лег своей массой тела на бруствер, ведя огонь из автомата. При этом кричал, невольно оглядываясь по сторонам: «Цельтесь ребята! Цельтесь, кто еще жив!!!» И ребята целились, и одним из них был он – Олег Данилов.

В тянущем, непрерывном калейдоскопе событий вызванных из толщ памяти, он просидел до темноты. Встав, пошатываясь, он направился к близлежащему ночному бару. Там Олег попадает в свою стихию…

…Ночной бар переполнен безликой молодежью, звуки музыки оглушают присутствующих. Блуждающие посетители в зале пытаются быть услышанными другими, открывая рты, как рыбы, один к другому цепляются хлопком по плечу, лишний раз, подчеркивая, что он, она – копия другого… Олег доигрывает на гитаре композицию. Зал скандирует, ревет в восторге. В основном публика, заторможенная под влиянием выкуренного кальяна. Он довольный приемом публики сходит со сцены в зал, присоединяется к серой массе, к толпе, его угощают, не отказывается. Он, Олег, фаворит у этих людей. От чего неистово веселится. Пьет, курит, заигрывает с девушками, которые похожи на падших ангелов без лиц и имен. Хлопок по заду одной, другой, его делает в собственных глазах – их повелителем. Олег, как ребенок, которому разрешили хулиганить – бить девочек, получает удовольствие. Он старается перекричать музыку и заторможенную речь окружающих, кричит: – Эй, ты!!! Таким образом, обращаясь к одной из двух девушек, лет 16, у нее на футболке написано «Angel». Она смотрит на окружающее, как новичок, глупо хихикая с подругой, при этом пытаясь с ним кокетничать. Он, сплевывая на пол, обращает внимание на себя размахом рук. Ему сейчас прекрасно, забыл напрочь про войну и ту, с кем прожил год, Ирину, которая так и не поняла, что хотел он вихрем ворваться в новую красивую жизнь, а не в полосу – разочарований, что рисовал быт, дом, работу. Ему так хотелось жить легко и беззаботно – влюбляться, влюбляться, влюбляться…

ГОД НАЗАД…

…Она, Люська, сидела, не понимая, где, что, когда?! Смысл жизни был потерян. Ей казалось, что жизнь сыграла с ней злую шутку. И вот она в своей однокомнатной квартире, на старом диване, рыдает, о том, что еще вчерашним днём казалось ее личной, собственной любовью. Где она ее любовь?! Куда исчезла, убежала? В мозгу стучал, как азбуку «Морзе», лишь единственный вопрос: «Почему?!». Ответ?! Ответа не было.

Беглянка – любовь, ворвавшаяся в ее жизнь, не задержавшись, убежала. Но куда?! Куда?! Кричало сердце, что рвалось на части на глазах. Люська, сидела на диване, смотрела в одну точку, вспоминая, то – вчера. Как – будто, оно было только что в ее жизни. В нем были лица, что стирает из памяти, как тени – зло, ненависть, страх, что сидят рядом с ней. Ей около 30, она красива, но именно сейчас не имеет своего лица, словно и оно сбежало куда-то. Куда?! Люська, взбила руками копну волос, обула на ноги свои любимые тапочки, вытерев ладонью со щеки слезы, высморкавшись в подол халата, поплелась в кухню. Идти пришлось недалеко. Крошечная квартира показалась сегодня каким-то нелепым жильем, как бы чужим, мизерным. Она продрогла, мороз пробежал по коже от одной мысли: «Его не будет с ней рядом. Где он?», – опять и опять мелькнула мысль о нем, Генрихе.

Его в шутку она называла «Черный», такой балагур, красавчик, брюнет, среднего возраста, но еще хоть– куда, а главное, свой в доску, с ее личным клеймом. Одним словом настоящий сердцеед, который так нагло и весело ей хамит. Она уже сидела на кухне на мягком уголке за столом, пила холодный кофе, вспоминая, скорее невольно, на подсознании, о нем. Да, он еще остался транзитным пассажиром в ее жизни. Тяжело вздохнув, отпив глоток кофе, достав из кармана халата сигареты, взяв со стола зажигалку, прикурила, сделала затяжку и ушла в себя, явно вспоминая свою недавнюю жизнь…

…Он любил импровизировать внезапные встречи, делая свидания романтической историей, заставляя ее дрожать всем телом, в ожидании, томлении, в преддверии чего-то новенького. Помнится, как однажды, она шла, цокая каблуками по плавленому асфальту…

…Стоял июнь, была неимоверная жара. На ней был легкий сарафан, от жары и пота он прилипал к телу, этим привлекая внимание пешеходов. Мужчины и женщины пялились на неё, словно на манекен или топ-модель на подиуме.

Один из мужичков, присвистнув, не удержавшись, произнес: