Чтение онлайн

«Ота-кво, – вдруг подумал он. – Ота-кво подскажет, что делать. Только бы он знал ответ…»

Маати взял яблоко, кусок хлеба, кувшин воды и отнес все это наверх, поэту. Потом наскоро переоделся в свежее платье и бросился прочь, в город. На полпути к баракам Оты-кво он заметил на щеках слезы и даже не смог вспомнить, когда заплакал.

– Итани! – рявкнул Мухатия-тя. – Спускайся, да поживей!

Ота, задыхаясь в жаре и темноте под самой складской крышей, схватился за боковины лестницы и съехал на руках вниз. Мухатия стоял в широком дверном проеме, впускающем свет и шум улицы. Выражение лица у надсмотрщика было кислое, но с каким-то необычным оттенком – нетерпением, может быть, или любопытством. Ота встал перед ним в позе исполненного долга.

– Тебя вызывают в Дом. Уж не знаю, чем ты им пригодишься.

– Понял, Мухатия-тя.

– Если это твоя подружка придумала, чтобы оторвать тебя от работы, я все равно узнаю.

– Ну, пока не схожу, не выясню, – заметил Ота с привычной улыбкой, а сам подумал, что никогда еще не улыбался так неискренне. Мухатия-тя немного смягчился и махнул Оте, выпроваживая его за дверь.

– Эй! Итани! – окликнул знакомый голос. Каймати. Ота обернулся. Старый приятель толкал к двери склада тележку, но остановился перевести дух, подперев тяжесть коленями. – Расскажешь потом, а?

Ота изобразил согласие и вышел. «Это только кажется, – говорил он себе, шагая по улицам, – что на меня глазеют. С какой стати целому городу замечать, что я есть, судить обо мне? Обычном грузчике в целом городе себе подобных?» Но уговоры никак не меняли его настроения. Скорбный торг прошел неудачно. Лиат досталось, Маати – тоже. Два дня он не видел ни ее, ни его. Комната Лиат в Доме Вилсина пустовала, а у поэта было слишком людно – какое там зайти в гости. Приходилось довольствоваться слухами улиц и бань.

Андат якобы вырвался на свободу, убил мать и ребенка; ребенок на самом деле был от поэта – нет, от хая – или, что невероятней всего, от самого андата; поэт совершил самоубийство, был убит хаем или пал от руки андата; поэта сразил душевный недуг; сошла с ума мать… Домыслы растекались во всех направлениях, как кровь, пролитая в воду. Какие только ни ходили легенды – даже правдивые, незаметные в общей массе, – и на каждом углу Сарайкета их плодили и множили.

Ночью Ота спал плохо и проснулся не отдохнувшим. Теперь он быстро шел по улицам, а послеполуденное солнце давило на спину так, что пот лился ручьем.

Лиат он увидел еще издали, перед Домом Вилсина, и узнал по силуэту, прочел изможденность в ссутулившихся плечах. На ней было траурное облачение. То ли это платье, в котором она вела церемонию, или новое, по случаю свежего горя, он не знал. Увидев его, Лиат пошла навстречу. Ее глаза потухли, лицо побледнело, в губах не было ни кровинки. Она без слов упала к нему на грудь. Со стороны, конечно, это смотрелось странно – не подобало грузчику обнимать распорядительницу, прижимаясь ко лбу щекой, да еще посреди улицы. Да и сомнительное удовольствие в такую жару. Лиат же так крепко стиснула его, что он почувствовал, как тяжело она дышит.

– Что случилось, любимая?

Лиат только покачала головой. Ота погладил ее распущенные волосы и стал ждать. Наконец она, судорожно вздохнув, разжала объятия, только руку не отпустила. Да он и не стал отбирать.

– Идем ко мне, – сказала Лиат. – Там можно поговорить.

В Доме Вилсинов царило уныние. Люди спешили по делам, словно ничего не произошло, но всеобщее напряжение давало о себе знать. Лиат молча провела Оту к себе, толкнула дверь комнаты и затащила в полутьму. На кровати лежал кто-то худой и очень знакомый, в коричневом платье. При виде вошедших он сел и протер глаза.

– Ота-кво? – спросонья проговорил Маати.

– Он пришел сегодня утром, тебя разыскивал, – пояснила Лиат, отпустив наконец руку Оты и сев за стол. – По-моему, он ничего не ел и не пил с самой церемонии. Я привела его сюда, дала яблоко и воды, положила спать и послала гонца к Мухатии-тя.

– Прости, – сказал Маати. – Я не знал, где тебя искать, и решил, что Лиат-тя…

– Нет, ты хорошо придумал, – уверил его Ота. – Как видишь, я здесь. Так что же случилось?

Маати потупился, за него начала Лиат. Ее тон был суров, как камень, и столь же безрадостно сер. Она вполголоса рассказала, как все было: как переводчик Ошай, действуя по указке андата, провел ее, а поплатились Мадж и ее ребенок. Маати продолжил рассказ: поэт занемог, почти не ест, не пьет и лежит, не вставая. А рассерженный хай запер Бессемянного в ящик.

Ота выслушивал подробность за подробностью, жалобу за жалобой, и на сердце у него становилось все тяжелее. Лиат прятала глаза, и ему захотелось побыть с ней наедине, обнять ее, а Маати мешал. «Хотя ему и уйти-то некуда, – спохватился Ота. – Нет, так правильнее всего». Маати договорил и затих. Ота понял, что тот от него чего-то ждет. Какого-то решения.

– Значит, он сознался, – задумчиво проговорил Ота. – Бессемянный. Перед хаем.

Маати ответил утвердительной позой.

– Почему? Не мог же он подумать, что сломит этим дух Хешая-кво? Что сумеет освободиться?

– Конечно, мог! – отрезала Лиат. Маати не стал спешить с утверждениями и после некоторого раздумья покачал головой.

– Бессемянный ненавидит Хешая, – сказал он. – Всему виной ошибка в поэме. Или не ошибка, а скорее неотъемлемая часть. Андат наверняка знал, как навредить Хешаю, потому и затеял скорбный торг.

– Хешаю? – вскричала Лиат. – Навредить Хешаю? А как же Мадж? Уж она-то ничем не заслужила этого горя! Ничем!

– Бессемянному… это было неважно, – сказал Маати.

– И что же, Хешай его развоплотит? – спросил Ота. – План удался?

Маати изобразил позу, говорящую, что он ничего не знает и ему очень жаль.

– Он совсем плох. И я не знаю, как на нем скажется заточение Бессемянного…

– Да кому какое дело? – бросила Лиат. В ее тоне звучала горечь. – Какая разница, страдает Хешай или нет? Да хотя бы и страдал! Ведь следить за андатом – его работа. Если он только и делает, что пьет и шляется по веселым домам, туда ему и дорога! И судить надо его!

– Дело не в этом, милая, – сказал Ота, глядя по-прежнему на Маати.

– Нет, в этом, – стояла на своем Лиат.

– Когда поэт стареет и умирает или кончает самоубийством, андат освобождается. Если только…

– Я еще не готов, – сказал Маати. – По правде говоря, я и живу-то здесь совсем недавно. Ученик поэта должен годами состоять при учителе, прежде чем пытаться принять его бремя. И даже тогда не всякий бывает на это способен. Может, я вообще не смогу удержать его.

– А ты попробуешь?

Маати ответил не сразу и еле слышно.

– Если я провалюсь, расплата будет суровой.