Чтение онлайн

Профессор был действительно молодым, но – в отличии от Витькиных заверений – весьма кровожадным. Проваливались мы по очереди. И если бы была возможность, то мы лучше бы провалились сквозь землю.

Последней (по большому блату) в очереди на эшафот стояла Варя. Поскольку каждый из нас мог хоть что-то более-менее членораздельное промычать, то Варя вообще ничего не могла сказать. Тогда больше всех удалось «мычать» Ладе, надо отдать ей должное. А вот Медузаскаусас от волнения стал отвечать по-литовски, но его пламенную речь профессор не захотел воспринимать. Я же в свою очередь совсем не к месту вспомнил, что великий философ Галилео Галилей построил телескоп и открыл горы на Луне, четыре спутника Юпитера и пятна на Солнце. Но мои воспоминания профессора совсем не взволновали. Хотя он оценил мои познания в астрономии и даже посоветовал подумать о смене профессии.

Впрочем, Варя все равно откровенно не желала вести диалог. Она сидела напротив молодого профессора и с детской непосредственностью хлопала глазками. На каждый вопрос она отвечала недоуменным молчанием, при котором ее черные дугообразные брови удивленно взлетали вверх. Казалось, Варька даже обиделась, что ей задают какие-то дурацкие вопросы. О какой-то онтологии и гносеологии. «Фу, и слова такие выговорить невозможно!» – говорил весь ее вид. А профессор таял на глазах. То краснея, то бледнея. Хотя это еще ничего не означало. И мы уже нетерпеливо поглядывали на часы, ожидая очередной «пары» и завершения экзекуции.

– Итак… Вы так ничего и не скажете? – преподаватель запнулся и виновато посмотрел на Варю. И, решив дать ей последний шанс, взмолился. – Ну, по учению о бытии и теории познания. Или хотя бы что-нибудь по вопросам философии вообще.

Варя печально вздохнула и кокетливо забросила прядь за ухо.

– По философии, – наконец удосужилась что-то сказать она. – Вопросами философии, профессор, лучшие умы человечества занимались веками. А у меня для их изучения было всего два дня. Согласитесь, разве это реально? И разве не унизительно для философов?

Профессор пристально поглядел не Варю. А мы замерли.

– Ладно, идите, – шумно выдохнул он. – Пять баллов.

Мы онемели. Никто не собирался подставлять Варю, протестуя против таких «двойных стандартов», когда все остальные получили по «двойке». За исключением, естественно, Лады, которая от возмущения заорала на всю аудиторию о несправедливости мира, о том, что Варька вообще ничего не ответила и что все это возмутительно! Да и на каком основании?!

– На каком основании? – пожал плечами профессор. – Ну, например, на том, что я все же профессор. И именно поэтому могу ставить любую оценку, даже отличную, любой понравившейся мне студентке.

Аргумент был веским и весьма откровенным. И вот тогда, именно тогда я посмотрел на Варю другими глазами. Глазами профессора. И после экзамена предложил ей прогуляться по вечернему заснеженному городу.

– Или тебя уже провожает профессор? – на всякий случай спросил я.

Варя в ответ рассмеялась. И на ее щеках появились детские ямочки.

– Говорят он законченный женоненавистник. И сегодняшний поступок был его первым и, наверное, последним подвигом по отношении к женщине.

Варя всегда умела ненавязчиво набить себе цену.

– Но почему именно ты, Варя?

– Наверно, потому, что в отличие от вас, я не лгала. И даже не делала попыток. Я всегда подозревала, что правда подкупает.

– Ну, правда с моих уст его бы вряд ли подкупила, – усомнился я.

Варя рассмеялась еще более заразительно. И ямочки на ее порозовевших от мороза щеках стали еще глубже. Она взяла меня под руку и мы долго шатались по маленьким московским переулкам. Пока окончательно не замерзли. И зашли в подземный переход, чтобы погреться. Я долго растирал ее ладони, дышал на них, когда наконец обратил внимание на старушку, торгующую самовязанными вещами в самом углу перехода. Через пару минут я протягивал Варе белые пушистые варежки. Она одела их и захлопала в ладоши.

– Какая прелесть, Монахов! Как тепло!

– Жаль, что на первое свидание я подарил тебе не цветы.

– Цветы меня вряд ли бы согрели, – Варя провела пушистой мягкой варежкой по моей щеке.

– Варежка, – прошептал я, впервые называя ее именно так. – Варежка…

От мороза ее губы были холодные и потрескавшиеся. А ее руки – в мягких, теплых белых варежках – согревали мое лицо…

Я поежился от холода. Почему-то именно сейчас, в этом темном, полуразрушенном лабиринте вспомнился первый поцелуй с Варей. Как это было давно. И как далеко она от меня… Хотя я слышу ее шаги совсем рядом. Она идет вот впереди, медленно и осторожно. А я замыкаю наш караван. Сколько нам еще предстоит блуждать в этой неведомой пустоте? И выберемся ли мы из нее? Впрочем, разве это так уж важно для меня? Даже если и выберемся, я все равно вновь шагну в пустоту. Пусть заполненную людьми, машинами, деревьями, словами и запахами. Воздухом и светом. Все равно это пустота. И моя жена, которую я никогда не любил. И мой роман, который я никогда не допишу. И мои мысли, в которых я никогда не разберусь. Разве это не пустота…

– А, черт! – Юркин крик вернул меня в реальность. И раздался грохот. Слава Богу, это не было очередным взрывом. Просто упал Раскрутин. Я подбежал к нему последним и увидел, что узкий лабиринт нас привел в квадратное, небольших размеров помещение. Где посередине среди груды книг лежал Юрка Раскрутин.

– М-да, литература тебе все-таки отомстила, Раскрутин, – я помог ему подняться с земли. – Больно ударила по башке-то? Книжки – они по жизни тяжелые.

– Угу, особенно если чужие, – Юрка смочил в вине носовой платок и приложил его к разбитому лбу.

Острый угол одной из больших книг, по всей видимости, какого-то самого нелюбимого Юркиного автора, разрубил ему кожу. Я поднял этот толстенный том.

– Это нам мстят неизвестные авторы за свою неизвестность, – изрек Дрозд, высвечивая фонариком названия трудов и вчитываясь в фамилии авторов. – Да уж… Некие господа Отвагов, Строчевский, Глобин, а вот госпожа Бессарабова, господин Кукушкин…

– Кукушкин – это интересно, – хохотнул Юрка. – Не твой ли это псевдоним, Дрозд?

– Ты ему льстишь, Юрка, – Варя осторожно сдула пыль с небольшой книги и стала внимательно листать страницы. – Издание 1898 года. Дроздов вряд ли бы так хорошо сохранился.

– Брось ты, критики всегда выглядят недурно. В отличие от тех, кого они ругают.

– Да будет вам! – взвизгнула Лада. – Я чертовски устала. А здесь, во всяком случае, и места, и воздуха побольше. Можно слегка отдохнуть.

– Прекрасная мысль, Лада! – поддержал ее Юрка. И, глядя на меня, заметил. – На этих анналах истории можно прекрасно разместиться.

Пока мои друзья обсуждали литературных критиков, я проворно соорудил из книг удобный табурет.

– Вот вам и кресло для отдыха!

Все дружно поддержали мой благородный почин. И вскоре мы восседали в «книжных» креслах за «книжным» столом, сервированным консервами и вином.

– И за что выпьем? – Юрка шустро откупорил ключом одну из бутылок.

– За тех, кто когда-то проливал свои мысли на белые листы, не спал по ночам и мечтал о славе. А потом их труды сгрузили в одну кучу и выбросили в подвал, не поставив наверху даже памятника маленького авторам. Но спустя века они все же помогли своим коллегам по перу. И их имена уже не позабудутся никогда. Во всяком случае, их не забудем хотя бы мы, – я первым сделал большой глоток и дружески постучал по «книжному» столу.