Чтение онлайн

И всякий раз, когда взбешенные пенистые водовороты, достигнув вознесшейся в небо вершины Горы, клокоча и кипя, откатываются прочь, к своему водяному царству, ущерб и потери окрестного люда невозможно даже исчислить. В иных деревнях не отыщешь ни единой живой души. Вода уносит и надежно хоронит под илом и глиной кровли общинных домов и храмов; и уцелевшие люди, с трудом отыскав их, откапывают и перетаскивают на прежнее место. Часто люди, сами того не ожидая, выкапывают из земли костяки чудовищных тварей, живших, верно, в незапамятные времена. Кто знает, откуда — с каких неведомых рек и далеких гор — принес потоп исполинских чудищ и предал их земле в здешних долинах? Вон, в уезде Тунгтхиен, у самого алтаря совершенномудрого Конфуция, отрыли в земле громадный черепаший панцирь, который едва уместился бы в деревенском пруду. А сколько еще костей невиданных водяных чудовищ выбросила высокая вода к подножиям холмов близ стоящих в лощинах горных деревушек в округе Доай! Отрыв в толще ила и песка исполинские эти останки, люди немеют от страха и молча переглядываются друг с другом. Диковинные кости выкапывают повсюду: в Ведонге, Намтоане, Тхатьбане и Вэнмонге. И даже столетние старцы разводят руками от изумленья, они и от прадедов своих и дедов ни о чем подобном не слыхивали.

Костяки эти так странны на вид, что их и не опишешь словами. Однажды люди из племени мыонгов поднимали по весне целину близ деревушки Датьонг и откопали у самого подножия Горы бесчисленное множество костей каких-то огромных неведомых птиц. Мыонги решили, что перед ними останки лесных птиц, обитающих в девственных чащах на самой вершине. Вместе с плотью и перьями чудища эти, наверно, раз в пять или шесть превосходили больших деревянных аистов, что стоят в старинных храмах по обе стороны алтарей.

По преданию, страшные потопы, повторяющиеся вот уж который век, случаются из-за соперничества и распрей между Царем вод и одним из четырех Бессмертных, славнейших в потустороннем мире, — Духом Горы-балдахина. Остальные же Бессмертные это — чудотворец Тьы Донг Ты[147], Небесный князь из Фудонга[148] и принцесса Лиеу Хань[149]. Но кто же из них, если не считать принцессу, что, принимая обличье женщины во плоти, любит приволокнуться за пригожими мужчинами, — кто охотнее всех творил волшебные превращения и встречался со смертными? Кто — как не Дух Горы-балдахина!

Меж Духом Горы и сиятельным Малым драконом, сыном Царя вод, вспыхнула некогда вражда. И оба соперника удалились — один на зеленую лесную вершину, другой на морское дно, в подводный дворец. Но когда время от времени они затевают сраженья, всем живым тварям грозят беды и смерть. Воды, с ревом стекаясь сюда, вздымаются выше и выше, чтоб отомстить за позор и обиду, а Гора, стремясь избегнуть водяного плена, поднимается все ближе и ближе к небу. И никому не дано знать, когда же наконец, по воле всесильного неба, Вода с Горою вернутся к спокойствию и миру на вечные времена?

Ну а покуда, всякий раз, как враждующие стихии обрушиваются друг на друга, вода поднимается на тысячи чыонгов[150], смывая и разнося вдребезги сотни окрестных домов. Вот и случилось, что любовь и счастье, восторжествовавшие на Горе, и черная ревность, будоражащая сердце Водяного принца, — великая любовь и великая ревность воплотились в песне, сложенной в округе Доай:

Высятся горы, полнятся реки,

Смертной вражде их не стихнуть вовеки,

зла не избыть.

Здешние дети и сегодня любят распевать эту песню. Они поют ее, слушают, а перед ними высится вершина Горы, похожая издали на высеченный из скал огромный балдахин, скрывающий под своей таинственной сенью непостижимый и загадочный мир.

Из года в год — дважды, весною и осенью, — в храме святого Духа Горы совершаются жертвоприношенья, чиновники, что прибывают возглавить церемонию, не упускают случая расспросить местных жителей о чудесах горных чащ.

Люди рассказывают, будто святилище Духа Горы состоит из трех храмов. В Нижнем и Среднем побывало уже немало народу. Но вот как перебраться через каменную гряду, что, словно кушак, опоясывает гору, и достигнуть Верхнего храма, — об этом ничего не было слышно. Говорили, правда, будто однажды окружной начальник из Куокоая пытался — робко и боязливо — поведать смотрителю училищ и школ Шонтэя нечто о Верхнем храме. Но успел лишь якобы сказать: «Если стать на южную крышу Верхнего храма, можно увидеть вдали дымы столичного города Тханглаунга[151]. Ясно виден Небесный базар на горе Шай[152]. А стоя у входа и глядя прямо вниз, видишь Черную реку и постигаешь, сколь она неприступна. Я унес оттуда тайком несколько круглых обкатанных камешков и обломок резной доски — дерево, по-моему, сумах. Вот, взгляните-ка, пожалуйста…» И с этими словами замертво рухнул наземь. Когда из холодных одеревенелых пальцев его с трудом извлекли круглый камешек и раскололи пополам, из сердцевины камня вытекла беловатая светлая капля, источавшая крепкий хмельной дух. Диковинная капля тотчас растаяла без следа. Но каменная оболочка осталась. И стоило опустить ее в чашку с отстоявшейся дождевой водой, как вода эта, если зачерпнуть и проглотить ее, пьянила крепостью своей и запахом сильней наилучшей водки. Половинки чудесного камня смотритель всегда носил при себе. И когда рядом не было ни души, он бросал камень в чашку с дождевой водой и пил диковинный напиток, огорчаясь лишь тем, что со временем крепость его и запах, хотя и не исчезли, стали заметно слабее.

Позже, когда смотритель вместе с семьей бежал из города, спасаясь от мятежа, камень этот куда-то пропал. Желая скорее утешиться, смотритель училищ и школ Шонтэя убедил себя, будто чудесный камень вернулся на Гору, к законному своему владельцу. Правда, уверовав в это, он испугался: уж не разгневался ли на него Дух Горы, отобрав так внезапно камень? Смотритель не решался открыть кому-нибудь эту тайну: вдруг опрометчивое слово убьет его на месте, как убило когда-то окружного начальника из Куокоая.

Кто знает, какими путями молва о чудесном камне достигла деревни Чангтхон, где люди кормились столярным и плотницким делом? Но теперь мастера из тех, что помоложе, присев у горящего очага да затянувшись крепким лаосским табаком так, что едва не обугливались края кальяна, только и говорили о чудесных камнях на вершине Горы-балдахина и о том, какие еще сокровища и диковины лежат, наверно, у Верхнего храма. Им, молодым, не терпелось об этом узнать. И вскоре они приметили одно странное обстоятельство: каждый раз, едва заходила речь о тайнах Верхнего храма, пожилые мастера всеми правдами и неправдами старались перевести разговор на другое или вовсе пересесть куда-нибудь подальше. Случалось — не раз и не два — мастерам помоложе подметить исполненные значения взгляды, которыми обменивались старики, когда они, молодые, пересказывали запальчиво и шумно былые и новые слухи о храме на вершине Горы. Неужто старшие их собратья знали какую-то тайну? Но отчего же, стоило старшим услышать все эти пересуды, на лица их ложилась сумрачная печать страха?

Подозрительней всех вел себя старый Шэн. Был он когда-то весел, общителен и болтлив. Но однажды, случилось это лет десять назад, старый Шэн вдруг покинул деревню и отсутствовал более месяца. Даже жена его и дети не знали, где он пропадал. Сказав, что уходит на дальние заработки, Шэн забрал с собою рубанки, долота, пилу, стамеску, уровень, отвес — словом, весь свой инструмент. Вернулся он с кучею денег. С тех пор всякий раз бросал он оставшиеся деньги в большой глиняный кувшин с водой: утонувшие деньги он доставал и тратил, а те, что плавали на поверхности, собирал и прятал куда-то в тайник. Тогда-то семья да и все соседи заметили, как он внезапно переменился. Прежде, бывало, старый Шэн только и делал, что кочевал от друзей к приятелям да рассказывал с утра до ночи о своих делах и семейных тайнах. Теперь он стал сдержан, взвешивал каждое слово; случалось, бормотал какую-то околесицу, точно одержимый бесом, а иногда, как бы не веря самому себе, по целым дням не произносил ни словечка. Перенял он неведомо от кого дурную привычку плеваться: сплюнет и непременно потрет рукою кадык. Некогда твердый сердцем и непугливый, он стал всего бояться. Временами казалось, будто вот-вот он откроет, что же гнетет его душу, но робость опять замыкала ему уста. Жена мастера удручалась несказанно. А зятья шептались тайком, что тесть, мол, очень сдал с годами и скоро, верно, уляжется в землю.

Старый Шэн по натуре вовсе не был склонен к мечтам и раздумьям. Но с той самой поры, как он вернулся после дальних заработков, нрав его переменился и в этом; увлеченья его стали возвышенны и утонченны, совсем как у поэта на закате дней. Он увлекся садом, красотою цветов и древес. И, услыхав от людей о диковинах и красотах чьего-нибудь сада, непременно выискивал случай побывать там. Только в саду улыбка иногда озаряла еще его лицо, словно одни лишь бессловесные листья и лепестки могли всколыхнуть спрятанную в глубине сердца теплоту и радость. Но когда он возвращался из сада к людям, они видели на его лице печать отчаянья и тоски. Нет, не находил он в чужих садах ничего прекрасного или необычайного. Все было обыденно и серо, как сера сама эта жизнь. Где те диковинные цветы, плоды и травы, не похожие ни на что на свете, которые видел он один-единственный раз в заповедном лесу? Он тогда более месяца подновлял Верхний храм на вершине Горы-балдахина.

Там, наверху, все было прекрасно и удивительно. Дни и месяцы длились долго, но это ни у кого не вызывало тревоги и неудобства. Плоды тамошней земли изумляли своей сладостью и ароматом, не было в них ничего общего с бренными плодами садов человеческих, прозябающих тут, внизу, в юдоли суеты и скорби. О, старый Шэн не сомневался: стоит ему рассказать людям про нежную светлую и благоуханную красоту, царящую на Горе, почти вся деревня покинет свои очаги и уйдет на вершину, чтоб утолить этой красотой свои души, коих врата — зренье и слух. Но он молчал и ничего никому не рассказывал.