Чтение онлайн

Но Ривэн привык во всём искать плюсы, тоску же считал прибежищем девушек да женоподобных придворных щёголей. Например, ему нравился вид из окна — окрестные поля, ров с подъёмным мостом, три кольца стен, с высоты похожих на позвоночник убитого чудища… Рассеянно постукивая пальцами по подоконнику (он недавно перенял этот жест, неосознанно подражая лорду), Ривэн смотрел, как копошатся строители — подвозят тачки камней, разводят раствор, подновляют кладку… Несколько раз за эти дни он видел, как Линтьель уходил к стенам в одиночестве и проводил там по нескольку часов, ворожа над камнями. Возвращался менестрель бледным и каким-то выпитым — взглянуть жалко. Точнее, было бы жалко, если бы он чуть меньше злил Ривэна.

Лорд готовится основательно, что и говорить. Ривэн знал, что по всему королевству происходит примерно то же самое — а первые отряды северян, судя по письмам лорду, только на днях переступили ти'аргскую границу…

Ривэн никогда не видел войны — и, представляя стрелы из вот этих бойниц и потоки кипящего масла с вот этих стен, чувствовал лишь приятную горячку, как бывало раньше при виде чужого кошелька. Он нисколько не сомневался, что ни один враг не страшен Заэру, как и Дорелии. По крайней мере, пока жив лорд…

Но тут Ривэна посетила другая мысль: кое-кому опасность всё-таки грозит. Леди Синне. Он поёжился от пробравшего холодка и отошёл от окна — так, словно она могла видеть, что он таращит глаза на окрестности вместо того, чтобы заниматься делом…

— Прекрати, — зло приказал себе Ривэн, возвращаясь к счетам. — Прекрати думать о ней, самонадеянный ты идиот.

Леди Синна — вовсе не такая красавица, как утверждал тот портрет. Похожая на лукавую лисичку — острые локти, острые черты лица, отцовская линия скул и высокий лоб, отцовские чёрные глаза, до дрожи чёрные… И копна рыжих, как пламя, волос, рушивших своей густотой любые замысловатые причёски. С первого дня в Заэру Ривэн утратил покой, поймав её насмешливый, прищуренный взгляд. Он повторял себе, что дочь лорда для него не может быть никем, кроме существа из другого мира — мира людей благородной крови, которым пристала бездельная и почётная жизнь. Но какой-то вкрадчивый голосок в голове днём и ночью нашёптывал: «Неправда, неправда, приглядись повнимательнее — разве она похожа на тех придворных кукол из Энтора? Она такая же, как ты; что для неё и тебя значат эти глупые правила?» Действительно, в леди Синне чуялось что-то совсем не замковое, не аристократическое — что-то от Когтей и воров, от ночных погонь, от блеска старого золота.

И Ривэн избегал её, приходя в отчаяние от каждой колючей фразы — а таких фраз уже немало досталось на его долю… Синна эи Заэру, со своим не женским умом, вообще любила критиковать и высмеивать — а отец только поддерживал этот талант, души не чая в своей строптивой дочурке. Разговоров в привычном смысле у них, собственно, ни разу и не было: Ривэн просто не мог отвечать ей — впервые в жизни не мог отвечать особе женского пола. О чём бы ни шла речь — о планах нового короля Альсунга (в которые лорд Заэру преспокойно посвящал дочь, чем сначала поражал Ривэна) или о вкусовых качествах гуся на ужин, — Ривэн краснел, бледнел, скрёб затылок и скрывался за первым поворотом, пробормотав что-то невразумительное. А потом запирался в комнате и тихо себя презирал.

Ривэн припомнил, как Вилтор уверял его, что лорд везёт его в Заэру для пополнения личной охраны леди Синны. Невесело усмехнувшись, он покачал головой — вот что ему точно не светит… И, наверное, это к лучшему. Он даже вообразить себе боялся, каким ничтожеством выглядит в её глазах.

Особенно по сравнению с Линтьелем. Будь проклят этот кезоррианец с его холёными ногтями и сладким голосом… Вот с кем она рада поворковать, причём с полного одобрения батюшки…

Ривэн сердито затряс головой. Нет, так не годится. Он может что угодно думать о капризной рыжей девчонке, но это не повод сомневаться в милорде. Милорд знает, что делает. Скорее всего, он давно обручил её с каким-нибудь придворным аристократом или рыцарем — а как же может быть иначе?… Не выдаст же он её за менестреля, в самом деле. Да и вообще — какое ему дело, за кого выдадут замуж Синну эи Заэру?! Он бы отказался от такого подарочка, даже если бы предлагали…

Уверившись в своих мужестве и независимости, Ривэн снова погрузился в расчёты.

И едва начал выводить первую строчку в новом варианте сводки налогов, как услышал характерный звяк. Так звенит серебро — его он ни с чем бы не спутал…

Даже не успев толком подумать, Ривэн наклонился на звук. На полу возле ножки стола лежала крупная серебряная монета — старой чеканки, с полустёртым профилем прошлого короля. На ладонь Ривэна легла прохладная, надёжная тяжесть — и наступило то лихорадочное, алчное жжение в груди, что уже давно не посещало его.

Откуда она здесь? Выходит, выпала из пыльных счётных книг… Ривэн сглотнул слюну и сжал монету; мышцы у него напряглись, как у охотничьей собаки. Сколько ещё в замке бесхозного, никому не нужного серебра? А может, даже и золота?…

— Ну уж нет, — прошептал Ривэн, восстанавливая дыхание. — Побери меня болотная нечисть, с этим покончено…

Но монету всё-таки спрятал в карман.

Как бы Ривэн ни относился к Линтьелю, его дар он не мог не признать. И в тот вечер, слушая, как взлетает к потолку сильный бархатный голос, глядя на пляску смуглых, нечеловечески гибких пальцев по струнам лиры, в очередной раз погрузился в странное состояние — будто оказался под толщей воды или за стеклом, едва пропускающим звуки. Наверное, примерно так действует колдовство: в непонятной истоме расслабляются конечности, тяжелеют веки, а мысли уносятся далеко отсюда в ритме старой, невероятно старой песни… Даже страшно становится, когда подумаешь, насколько старой. Может, и прадед, и прапрадед Ривэна слушали её в детстве — хоть ему и никогда не узнать, кем они были.

В одном из трёх больших очагов обеденного зала трещал огонь, и Ривэн смотрел на него, чтобы не показывать свои ощущения слишком явно. Ужин уже закончился, но они всё сидели здесь, слушая Линтьеля: лорд попросил его спеть, чтобы развеять тоску. Менестрель, надо признать, попытался исполнить просьбу: выбрал песню о зарождении Дорелии, звучавшую то нежно, то торжествующе, хотя с содержанием довольно туманным. Строки, плавно переходя друг в друга, рассказывали о первых людях, пришедших невесть откуда и населивших эти края; о том, как отступила перед ними колдовская сила исконных жителей (тут Ривэн всегда представлял себе каких-нибудь сторуких, стоглавых чудищ или злобных колдунов, отравляющих взглядом) и как были основаны королевства. Ти'арг, «обитель мудрецов», вырос вокруг Академии; Кезорре, «страна красоты», избрало своим центром Вианту; хозяином сумрачного Альсунга, земли снегов и войны, стал владетель Ледяного Чертога; Минши, «таинственный край», земля господ и рабов, раскинулась на несколько островов; «вольное» Шайальдэ ничего не ценило, кроме степных ковылей да конского бега… О Феорне не пелось ничего: он долго был частью Дорелии и почему-то виделся Ривэну безликим её придатком. Сама же Дорелия объявлялась, конечно, краем изобилия, где живут самые отважные мужчины и самые прекрасные женщины; боги якобы осеняют Дорелию своим особым покровительством, и удел её — сила и слава. Ривэн понимал, конечно, что верить этим красивым словам нет никаких оснований, но слушать всё равно хотелось бесконечно, и что-то тихо саднило в груди.

Втихомолку он взглянул на лорда — тот сидел в своём любимом кресле, протянув ноги к огню, и казался непривычно измождённым и старым — а ещё худым, как жердь. Синна сидела поодаль, за пустым прибором, который ещё не успели унести, и рассеянно перебирала на коленях жёлтые кленовые листья, которые принесла с прогулки по рощице возле замка. Пламя сверкало на её рыжей косе, проникало под опущенные ресницы, и Ривэну было более чем очевидно, что она наслаждается каждой нотой песни — несмотря на маску равнодушия. Подумав об этом, Ривэн понял, что ему отчего-то больно — и решил поскорее выкинуть это из головы.

Наконец смолкли последние переливы струн, и лорд тихо поблагодарил Линтьеля, трижды приблизив друг к другу сухие ладони. Кезоррианец кивнул, сохраняя невозмутимое выражение на красивом лице.

— Нет лучшего отдыха в конце тяжёлого дня, чем слушать Ваше исполнение, господин Линтьель, — сдержанно, но очень тепло заметила Синна. Линтьель встал и, отложив лиру, церемонно ей поклонился. Синна в ответ протянула ему самый большой лист — точно героиня одной из таких вот странных песен. Ривэн мысленно выругался, сравнив менестреля с надутым индюком.

— Ты сегодня и правда себя превзошёл, друг мой, — согласился лорд и тяжко вздохнув. — Да и день был нелёгким, это верно. Но здесь, слава богам, я почти со всем закончил. В столице меня заждались.

Ривэн вскинул голову, не сдержав удивления. Как, лорд уже уезжает? Он даже об этом ни разу не обмолвился… Или не обмолвился только с ним?

Но нет — Синна широко распахнула глаза, и её лоб прорезала тонкая морщинка.

— Уже? Отец, разве ты не дождёшься даже праздника урожая?…

— Не могу, миледи, — ответил лорд, усмехаясь в бородку. — Сама знаешь, как хотел бы, но не могу… У его величества, прости за откровенность, пустеет кошелёк, а сейчас очень неподходящий момент для этого.