Чтение онлайн

Потом приехали в Зеленый Дол – тоже по ее совету. И, помня «инструкции» Демида – а его ли?! – загребать всех, кого можно, под свою лапу, вспоминая его слова, что убивать по-всякому можно, начал осторожно убивать и загребать. Начал сам, как ему всегда казалось. А ведь не сам! Вернее, не только сам! Пистимея всегда осторожно подталкивала его, как говорил Демид, «лапу», чтобы она загребала того или иного без осечки, чтобы придавила накрепко. Чего греха таить, Пистимея скорее и лучше, чем он, разобралась в здешних людях, быстрее осмотрелась и приспособилась. И как-то, зимним вечером, придя с работы, сообщила вдруг, что Андрон Овчинников трус, а Антип Никулин «вообще глупый дурак».

– Ну и что? – спросил Устин.

– Да так… Надо ведь знать, с кем живешь, – ответила Пистимея, простодушно глядя на него голубыми глазами.

Прошла зима, наступила весна.

В середине апреля произошел случай с мукой, которую Андрон Овчинников чуть не утопил с пьяных глаз в Светлихе. Случай подвернулся вовремя, потому что он, Устин, давненько подумывал, как, чем бы это вызвать к себе расположение председателя колхоза. Ведь Большаков все косился на него, все приглядывался. Не раздумывая, Устин кинулся вытаскивать сани с мукой…

А в раннее погожее майское утро, когда, встречая восход, оголтело кричали скворцы над деревней, Пистимея, собираясь в амбар, где вместе с другими женщинами и мужиками готовила семена к посеву, вздохнула:

– Гдей-то Демидка пропащий наш? Надавал советов, да провалился, как сквозь землю.

– Объявится, – сказал Устин.

Пистимея помедлила и промолвила раздраженно:

– Объявится, конечно, и спрос учинит, сатана пучеглазая. Сам-то хвост до боли поджал, а тут… Попробуй тут подступись с какого боку к Захарке!

Устин тогда промолчал. Он только с благодарностью и теплотой потрепал жену по плечу: вот именно, мол, все ты у меня понимаешь!

Пистимея смутилась, побежала вон из избы, но на полпути оглянулась:

– Как Овчинников-то Андрон, ничего?

– А что ему?

– Так мало ли… Боязливому Фоме все кнут на уме. Все ж таки чуть не потопил тогда сани с мукой на Светлихе. А про вредительство вон и в газетах пишут.

– М-м! – только и промычал Устин.

Сейчас ему, Устану, ясно, что Пистимея поднимала его «лапу» над Андроном очень грубо, почти открыто намекнула, что нужно делать. Но тогда он этого не заметил. У него мелькнула лишь догадка, что случай с мукой в самом деле можно будет использовать, припугнуть Андрона и зажать в кулак. И тут же испугался, как бы Пистимея не подумала еще, что догадка эта возникла у него с ее слов, и проговорил хмуро:

– Ладно, иди, иди. И так запоздала…

«Заботился я тогда… о своей мужской гордости, что ли?» – усмехнулся Устин в кислый и мокрый от дыхания воротник тулупа.

Как бы там ни было, а Овчинникова придавил быстро и крепко. Сам, дурак, попросил: «Да вдень ты их мне, удила проклятые…» Что ж, он вдел.

Андрон, который, видимо, и родился с кнутом в руках, захныкал как-то вскоре после пахоты:

– Теперь уж, однако, ссадит меня вскорости Захар с возчиков… А что за жизнь без профессии! Для меня вся радость, когда дорогой пахнет, а кустики, кочки, растительность, словом, всякая назад плывет, уплывает. А, Устин?

Устин здесь сориентировался самостоятельно, без помощи Пистимеи, и время от времени способствовал тому, чтобы Захар ссаживал Андрона с подводы и назначал или метать сено, чистить коровники, или еще куда. Овчинников сразу падал духом, уныло жаловался ему, Устину:

– Вот, вот…

– Да не ной ты! – бросал ему Морозов. – Постараюсь как-нибудь.

А в конце концов, будто надоело ему плаксивое нытье Андрона, бросил раздраженно:

– Да ты сам огрызайся посмелее с Большаковым. Другие вон на всю деревню лаются…

– Что ты, что ты?! – испугался Андрон. – А мешки проклятые?

– Делай, что я говорю! Я плохого не присоветую. Это вовсе и не ругань будет. Это по-нынешнему критика называется. Покритикуй, а потом выполни, что требует председатель. В другой раз он тебя поостережется с подводы ссаживать. Кому охота критику слушать…

– Сомневаюсь, – буркнул Андрон.

Однако в следующий раз, когда Большаков направил его рыть яму под овощехранилище, он осмелел и отрезал:

– Не пойду.

– Это почему? – нахмурил брови председатель.

– А я, можно сказать, критиковать тебя желаю.

– Что-что? – удивился Захар.

– Дык, Захар Захарыч! Я лучше бревна для хранилища повожу, сам, единолично, сгружать и разгружать буду, токмо не снимай с подводы. Ну чего тебе, право? Я всю жизнь на конях езжу, так чего уж, а?.. Я, конешно, чуть не утопил муку. Через то и не доверяешь мне подводу, само собой понятно. Но ведь, ей-богу, я… Да чтоб я еще уронил что с воза…

Захар слушал-слушал и расхохотался. А отсмеявшись, сказал:

– Ладно, доверяю. Ямы все-таки покопай дня три. А подвода не уйдет от тебя.

Все шло, как предсказывал Устин. Все-таки Андрон недоверчиво переспросил:

– Не уйдет? Ты того… не в насмешку? Не шутишь, говорю?

– Какие уж тут шутки!

– Дык я тогда… не то что три…

– Давай, давай…

Через три дня председатель в самом деле послал его возить бревна. А вечером, когда стемнело, Андрон неожиданно приволок Устину полугодовалого поросенка.

– Уж ты присоветовал так присоветовал, Устин…

– Эт-то еще что за номер?! – сверкнул глазами Морозов, толкая ногой мешок, в котором, повизгивая, бился поросенок.

– А это вроде… так сказать, долг платежом красен. Ить сколько раз выручал меня. А ежели ко мне со всем сердцем, то и я.

– Убирай обратно!

– Дык, Устин… – растерялся Андрон.

– Вот именно! – воскликнула Пистимея, выходя из горницы, – Зачем обижаешь человека? – Она укоризненно качнула головой. – Если дар от сердца, к сердцу и принять надо. И отдарить вдвойне. Я уж сама отдарю. Давай, развязывай, Андрон. Мешок развяжешь – дружбу завяжешь. Садись-ка рядком да поговорим ладком. – И поставила на стол бутылку водки, точно выхватила откуда-то из складок своей обширной юбки.

– Это она верно, – облизнув сухие губы, уговаривающе произнес Андрон. – Вместе жить – вместе и дружить.

Устин еще помедлил, потом взял в обе руки по табурету, подставил к столу.

– Л-ладно. Скупой я на дружбу, туго с людьми схожусь, да, видно, очень уж хороший человек на пути попался. Садись, Андрон, уважь.

Простодушного Андрона это тронуло до того, что у него повлажнели глаза.

Когда выпили по стакану, Устин сказал:

– Но гляди, Андрон. Дружить – так уж до смерти. Я такой человек – за друга хоть на смерть пойду. Ты держись за меня и будь спокоен. Но и сам чтоб… с полуслова, с полумига понимал меня и поддерживал. А то, если разойдемся… Тяжело я схожусь, но еще тяжелее расхожусь. Добрый сатин всегда с треском рвется…