Чтение онлайн

Корчмарь их не узнал. А может, притворился, что видит их впервые. Во всяком случае он прошел за стойку и налил им по рюмке вина. Лицо его при этом не выражало ни удивления, ни любопытства. С таким же безразличием он и выпроводил их, когда они, дождавшись темноты, покинули корчму, чтобы спуститься к морю.

Лодка уже ждала их.

Это была большая рыбачья лодка, густо, на славу просмоленная и проконопаченная. Она сливалась с темнотой.

В лодке сидел какой–то человек в мягкой фетровой шляпе. Генчо что–то крикнул ему, и человек подвел лодку к берегу.

Вдали, высветленная луной, высилась в море скала «Парус».

Когда Генчо сел на руль, человек в шляпе приналег на весла. Они то взлетали, то падали, и с них бесшумно стекали в воду лунные капли.

За кормой лодки потянулся длинный светлый след. Теперь только он соединял ее с берегом.

Было ветрено. Когда лодка приблизилась к скале и тень от скалы накрыла ее, Нечаев и Шкляр стали раздеваться.

Но тут откуда–то справа донесся торопливый перестук мотора. Сторожевой катер!.. От мысли, что с катера их могут заметить, Нечаеву стало зябко. Как только луч прожектора лег на воду, Нечаев инстинктивно пригнулся.

Выло около полуночи.

— Прыгай!..

Это был голос Сени–Сенечки. Раздался плеск. Раздумывать было некогда. Прощай, Генчо! Прощай, друг!.. Нечаев прыгнул в воду и поплыл не оглядываясь. Только минут через двадцать он разрешил себе оглянуться. Катер уже подходил к лодке. Луч прожектора был коротким и толстым.

Но это было уже далеко, позади. Берег, лодка, Генчо, сторожевик… Волна отсекла их от Нечаева навсегда.

Перед ним было море.

Военной судьбе угодно было распорядиться таким образом, чтобы капитан–лейтенант Черноморского флота Мещеряк Василий Павлович, девятьсот десятого года рождения, член ВКП(б), женатый, украинец, окончивший Военно–морское училище имени Фрунзе, в одночасье превратился в армейского командира со шпалой в защитных петлицах и был переведен за тридевять земель от милых его сердцу синих морских просторов в березняки и сквозные осинники заснеженного Подмосковья. Но удивительного в этом ничего не было. То было время, когда летчики становились пехотинцами, танкисты — саперами и кавалеристами, а комендоры линейных кораблей — наводчиками простых «сорокапяток». И не только потому, что не хватало боевой техники — самолетов и танков. И даже не потому, что каждый снаряд для орудий главного калибра был на учете. В те трудные дни враг стоял под стенами Москвы, ежечасно угрожая столице, и командование вынуждено было принять срочные меры для защиты ее рубежей. А когда на чашу весов брошены бригады, дивизии и армии, человеку не приходится удивляться превратностям своей судьбы.

К тому же капитан–лейтенант Мещеряк принадлежал к числу тех людей, которые еще в мирное время привыкли ничему не удивляться.

Ему было немногим более тридцати лет, но он уже успел пройти, как говорится, огонь, и воду, и медные трубы. Пацаном в начале нэпа он зарабатывал на хлеб тем, что поштучно торговал папиросами на углу Дерибасовской и Преображенской («Кому желтое «Сафо»? Кому «Раскурочные»? Налетай!..»), потом был помощником киномеханика в кинотеатре «Эдисон», кочегарил, учился на вечернем рабфаке и, работая в угрозыске, расхаживал со шпалером. Так было до тех пор, пока на зависть своим сверстникам он не стал курсантом училища имени Фрунзе. «Ты, моряк, красивый сам собою, тебе от роду двадцать лет. Па–алюбил тебя я всей душою, что ты скажешь мне в ответ?..» — распевали тогда комсомолята, и Мещеряку казалось, будто эта песня сложена про него самого, хотя, честно говоря, сам он далеко не был красавцем. Нет, девчата на него не заглядывались. Но он был широкоплеч, беспечен и смел, и морская роба казалась ему самой красивой на свете. Эта роба напоминала о галерах и парусных фрегатах далекого прошлого, о цусимском бое и крейсере «Варяг» и, конечно же, о революционных моряках с броненосца «Князь Потемкин–Таврический». Каждый, кто надевал эту просоленную робу, чувствовал себя моряком с легендарной «Авроры» или одним из тех перепоясанных пулеметными лентами бесшабашных братишек, которые брали Зимний, а потом сражались на всех фронтах гражданской войны.

Он любил море с детства, но, как это ни странно, никогда не мечтал о дальних странах. Поэтому ни Лондон, в который он попал еще курсантом на линкоре «Марат», ни Константинополь с его мечетями не удивили его. А потом, когда его военной специальностью стали разведка и контрразведка, он вообще перестал чему–либо удивляться.

Специальностью? А не лучше ли сказать профессией?.. Он не мнил себя специалистом. О какой непогрешимости может идти речь, если всякий раз, приступая к выполнению очередного задания, ты начинаешь с азов? Что ты знаешь о противнике? С чего собираешься начать? Вот и приходится бродить в потемках — надеяться, ошибаться, искать, спотыкаться и медленно, шаг за шагом продвигаться вперед. А что тебе еще остается делать?..

То была война в кромешной тьме, война с невидимым врагом, рассчитывать на глупость которого не приходилось. И уповать на случай тоже не было смысла. Представители той черной профессии, с которыми он вступал в единоборство, были осторожны, коварны и хитры.

К своему счастью, в этой борьбе Мещеряк никогда не чувствовал себя одиноким. В трудные минуты, как уже не раз бывало в прошлом, ему на помощь приходили десятки друзей — колхозницы, портные, шоферы, прачки — люди, которых он раньше не знал. Образованные и малограмотные, юные и пожилые, они становились его друзьями и союзниками. Да разве только они одни? Дома, деревья, кусты, камни, блиндажи и землянки — всего, что окружало его, тоже было как бы на его стороне. Мещеряку не надо было их бояться, тогда как его противнику за каждым деревом, за каждым кустом чудилась опасность. Его противники жили в постоянном страхе за собственную шкуру. Вот они в конце концов и начинали метаться, совершая ошибку за ошибкой. Иначе и не могло быть. Еще в те времена, когда Мещеряк работал в угрозыске, он убедился, что чем преступник осторожнее, чем сильнее он страшится того, чтобы не допустить какого–нибудь просчета, тем вероятнее, что он допустит его… То, что теперь Мещеряку приходилось иметь дело уже не с мелкой уголовной сошкой, а с птицами большого полета, прошедшими выучку в специальных школах, дела, по сути, не меняло.

Преступник всегда остается преступником.

И надо его обезвредить.

Мещеряк никогда не жалел о том, что ему пришлось расстаться с рубкой боевого корабля. Он знал, что приносит пользу, что занят нужным делом. В том, что ни до войны, ни в первые дни войны немецкой разведке не удалось вывести из строя ни одного боевого или вспомогательного судна Черноморского флота, была и его заслуга. Тем более, что в других странах немецким диверсантам удавалось изрядно нашкодить. Они сумели нанести значительный урон даже хваленому британскому флоту. И весь многочисленный аппарат английской Secret Service [4] не смог им помешать…

Еще в апреле 1936 года во время пуска одного из двигателей английской подводной лодки «L–54», находившейся на верфи в Девоншире, произошел «несчастный случай». После долгих поисков офицерам Особого отдела удалось обнаружить его причину: в картер двигателя был подложен гаечный ключ. Стоило подводной лодке погрузиться после того, как двигатель был заведен, и катастрофа стала бы неминуемой.

Потом произошла диверсия на крейсере «Кумберленд» водоизмещением около десяти тысяч тонн. Потом на злополучном линкоре «Ройял Оук» (в конце концов немцам все же удалось потопить его в Скапа–Флоу) была обнаружена парусная булавка, вставленная в главный кабель, которая должна была вывести из строя всю электрическую систему… А случай на подводной лодке «Оберон»? На ней могла произойти точно такая же катастрофа, как на подводной лодке «Тетис» в Ливерпульской бухте…

И все эти «художества» были делом рук людей эсэсовского генерала Закса, который официально занимал скромную должность начальника отдела связи в штабе рейхсфюрера СС, а на самом деле руководил диверсионной работой. Закс поддерживал тесные контакты с адмиралом Канарисом и генералом Вульфом. Вкупе с приближенным фюрера Рейнгардом Гейдрихом эта троица и вершила все черные дела Третьего рейха.

Вот и сейчас Мещеряку, по всей вероятности, опять предстояло иметь дело с подручным Закса, Вульфа или Канариса. Впрочем, скорее всего Канариса. Ведь на этот раз речь шла не о диверсиях, а о шпионаже.

Именно об этом думал Мещеряк, сидя рядом с младшим сержантом Егоркиным, который лихо вел машину по заснеженной прифронтовой дороге. Егоркин был парень жох, такому палец в рот не клади, но Мещеряк, не любивший пустомелей и пройдох, успел к нему привязаться. С таким водителем не пропадешь!.. Егоркина, казалось, всюду ждали теплый ночлег и сытный харч, он их чуял за версту, а Мещеряк, который не умел о себе позаботиться, жил за своим водителем как у бога за пазухой. Без Егоркина Мещеряку, который не засиживался на одном месте, наверняка пришлось бы и голодать и холодать.