Чтение онлайн

Расстались они чуть ли не закадычными друзьями. Оба были довольны. Завернув портрет Самохина в ту же скатерть, Мещеряк вышел из магазина.

Медленно прохаживаясь по тротуару, Мещеряк дождался возвращения Егоркина, который сообщил, что доставил мальчишку к художнику «в лучшем виде». Тогда Мещеряк отдал Егоркину портрет, который держал под мышкой. Егоркин отвечает за него головой, ясно? Дверцу никому не открывать.

— Я себе еще не враг, — обиженно ответил Егоркин. — Так оно даже теплее будет…

Егоркин не прочь был поговорить, но Мещеряк сунул ему газету, которую купил в киоске, и, сказав! «Почитай!», захлопнул дверцу «эмочки».

Вернувшись в магазин, Мещеряк принялся рассматривать выставленные для продажи вещи. Сначала его заинтересовала какая–то меховая горжетка, потом чайный сервиз с драконами… Сервиз этот был не то китайский, не то японский: хрупкие чашечки были почти прозрачными.

Он переходил от прилавка к прилавку. Отдел, в котором продавали картины, все еще не работал. Он был отгорожен от посетителей веревкой, на которой болталась бумажка с надписью «Переучет». Тем не менее, Мещеряк, как истый знаток, принялся рассматривать выставленные там картины. Смотреть ведь никому не возбраняется, верно? Убедившись, что портрет парня с медалью не выставлен, а лежит, очевидно, под прилавком, Мещеряк успокоился.

В два часа пополудни магазин закрывался на обеденный перерыв. А сейчас без пяти два… Мещеряк стремглав бросился к машине. У него в распоряжении один час. Надо успеть.

— Теперь в Третьяковку, — сказал он Егоркину. — По улице Горького, а потом направо…

— Знаю, — ответил Егоркин. — Я сегодня мимо нее уже проезжал. Художник–то почти рядом с нею живет.

Вот уж не думал Мещеряк, что ему все–таки придется заглянуть в знаменитую Третьяковскую галерею. Что, она закрыта для посетителей? Картины вывезены? Но кого–нибудь из работников музея он может увидеть? Быть не может, чтобы никто из художников–реставраторов не остался в Москве.

Его провели в тесную комнатушку, в которой работала пожилая женщина, время от времени отогревавшая руки над электрической плиткой, и Мещеряк развернул принесенный портрет.

— Вас интересует, подлинник ли это? — женщина подняла усталые глаза. — Но вам куда проще обратиться к самому художнику, он живет поблизости.

— Вы с ним знакомы? — спросил Мещеряк.

— Не имею чести… Но я о нем слышала. Не могу сказать, чтобы он… Нас, во всяком случае, его работы не интересовали.

— В том, что это подлинник, я уверен, — ответил Мещеряк.

— Тогда не понимаю… — Женщина закашлялась.

— Меня интересует другое… — Мещеряк наклонился.

Один из продавцов вытащил из дверной ручки метлу, и комиссионный магазин снова открылся. Мещеряк вошел в него одним из первых и направился к тому отделу, в котором продавались картины. Веревки и надписи «Переучет» уже не было.

Ждать пришлось минут десять. К магазину подъехал черный «мерседес», из него вышел высокий мужчина с трубкой в зубах. Он был без головного убора. Но его однобортное пальто с шалевым воротником было застегнуто на все пуговицы.

— Здравствовайт, я опять пришель. Меня интересуйт портрет работа художник Кубофф.

— Прошу вас… — Продавец наклонился и достал портрет из–под прилавка. — Я его отложил для вас.

— Отшень благодарью. Сколько? — спросил иностранец. На портрет он даже не взглянул.

— Триста рублей.

— А другой работа Кубофф у вас нет?

— К сожалению… Но вы наведайтесь через пару деньков. Вполне возможно…

Иностранец небрежно, двумя пальцами, взял чек и направился к окошечку кассы, а продавец принялся упаковывать покупку.

— Будьте любезны… Заходите. Мы всегда рады…

— Благодарью… — Иностранец протянул продавцу вместе с чеком новенькую хрустящую тридцатку. Когда он направился к выходу, Мещеряк последовал за ним. Потом остановился. Иностранец уселся в машину, ее мотор взревел, и черный «мерседес» с флажком нейтральной державы над радиатором скрылся за поворотом.

— А теперь куда? — спросил Егоркин.

— Опять к Третьяковке, — ответил Мещеряк, усаживаясь рядом. — Покурим, что ли?

— За пацаном? Я обещал в четыре…

— На моих анкерных еще половина, — ответил Мещеряк. — Успеем.

И замолчал, затягиваясь дымом. Говорить не хотелось. На душе было и тревожно, и муторно. Ему бы радоваться, довольно потирать руки, а он сидел, уткнувшись в жесткий воротник шинели, и курил. Чему радоваться? Тому, что опять столкнулся с подлостью и предательством — с той черной изнанкой жизни, которая другим не видна? Как это у Пушкина? «Нам тошен был и мрак темницы и сквозь решетки свет денницы…» Каждая минута приближала его к развязке. Как ему хотелось, чтобы Кубов не был виноват. Но он знал, что чудес не бывает.

Машина остановилась возле чугунных ворот. Мещеряк велел Егоркину поехать за Игорем, а сам перешел двор и по узкой лесенке спустился в подвал. Там все так же горели лампочки, забранные металлическими решетками, а женщина–реставратор грела озябшие пальцы над электрической плиткой.

— Я не рано?..

— Нет, я уже кончила, — ответила она. — Обычно мы пользуемся рентгеном, я вам, кажется, уже говорила… Но коль скоро вы разрешили… Я счистила краску с полотна. Боюсь, вы будете разочарованы. Вы, верно, думали, что под верхним слоем обнаружится… Иногда это бывает. Мы нашли очень ценные работы старых мастеров… А тут какой–то чертеж. И цифры… Ваш Кубов, очевидно, использовал старый холст. В старину говорили: семерик…

— Я могу взглянуть?

Она пожала плечами. Она считала, что зря потратила время: ничего интересного… Придвинув к Мещеряку лампу с рефлектором, она положила на стол натянутый на раму холст. Пусть этот недоверчивый капитан сам убедится.

Одного взгляда на полотно было достаточно, чтобы все понять… Кубов не был профаном в военном деле. Он не ограничился тем, что указал расположение дивизий. Рядом с номерами частей были проставлены еще какие–то цифры. Что бы они могли означать? Ясно, списочный состав…

— Видите, я говорила…

— Спасибо вам… — Мещеряк поднялся. — Вы меня выручили. Эта холстина, быть может, дороже любого шедевра… Речь идет о многих тысячах человеческих жизней. К сожалению, я больше ничего не могу вам объяснить…

Он увидел, что ей передалось его волнение. Сунуть ей банку консервов? Обидится… Он наклонился и бережно прикоснулся губами к ее морщинистому материнскому лбу.

День умирал на крышах домов, видневшихся из окна. «Что–то застится», — подумал Мещеряк. Первым делом он стянул сапоги и остался в шерстяных носках, полученных в подарок от бухарской школьницы, фамилию и имя которой он уже запамятовал. Он был не прочь «посидеть на спине», как говаривал когда–то Костя Арабаджи, но у газовых плит, известное дело, нет лежанок. А покинуть теплую кухню ему не хотелось. Поэтому он ограничился тем, что оседлал венский стул.