Чтение онлайн

— Прошу вас, миссис Гомбинер, оставайтесь в машине. Я не хочу никаких скандалов.

— Well, если боитесь, то бойтесь себе на здоровье. Но в Америке никого не надо бояться. Тут свободная country. Тут, когда дама говорит, мужчина должен выслушать и сказать: Yes, ma’am. [127] А если он наглец, его берут в court, [128] а оттуда он отправляется в prison. [129] Вы все еще зеленые…

— Флоренс, не вмешивайся в чужие дела!

— You shut up!..

Какое-то время Анна колебалась.

— Ну, я пошла. Сделайте мне одолжение, миссис Гомбинер. Оставайтесь в машине.

— Если люди хотят, чтобы их надували, разве это мой бизнес?.. Заплатите ему, этому прощелыге, сколько он попросит. Это ваши деньги, а не мои… Заплатите сполна!..

В вестибюле гостиницы горели все лампы. Гости уже нарядились к ужину. Работал телевизор. Женщины разговаривали между собой. Лица их были такими загорелыми, что напомнили Грейну печенье. Казалось, эти лица излучают жар, который впитали в себя, когда припекало солнце. Их тела, совсем недавно валявшиеся на пляже, были теперь укутаны в пестрые одеяния и увешаны драгоценностями. Мистер Абрамс делал все возможное для того, чтобы придать своей маленькой гостинице праздничный вид. Здесь стояли букеты цветов. В двух ведрах росли апельсиновые деревца, на ветвях которых отливали золотом маленькие апельсинчики. Однако, несмотря на эти усилия, все оставалось будничным. Одна женщина бросила монету в автомат для продажи почтовых марок, но аппарат не выдал товар, и женщина стучала по нему кулаком. Маленькая девица с широким красным лицом, похожим на помидор, показывала мальчику фотографии. Женщины болтали все одновременно. Разговор крутился вокруг обуви. Каждая показывала на свои ноги. Мужчины не остались в стороне. Дантист из Филадельфии порывался что-то сказать, но женщины перекрикивали его. Что мужчина может понимать в обуви?.. Они болтали и при этом поглядывали на двери, как будто все втихомолку поджидали какого-то посланца, какой-то намек, добрую весть, без которой все бессмысленно… Миссис Кац уже успела позагорать и переодеться в летнюю одежду. Бриллиант на ее пальце искрился в свете электрических ламп всеми цветами радуги. На ней было платье, словно сшитое из двух разных материалов: одна половина — красная, а другая — черная. Когда Грейн и Анна вошли, болтовня еще какое-то время продолжалась, словно присутствующие не поняли, что здесь происходит. Вдруг все сразу замолчали, и стало слышно, как по телевизору играет музыка. Миссис Кац вскочила с дивана:

— Миссис Лурье, я хочу сказать, миссис Грейн, куда вы подевались? Ведь я по вам скучала!.. Куда вы забрали ее, мистер э… э… Грейн?

Анна ничего не ответила и сразу же направилась к стойке.

— Мистер Абрамс, почему вы не хотите выдать мои драгоценности?

— Кто сказал, что я не хочу? Но я должен видеть перед собой владельца, а не постороннего человека. Если вы хотите съехать, миссис Грейн, это ваше право, но, когда я возвращаю ценные предметы, я должен знать, кому я их отдаю, и получить соответствующую подпись.

— Будьте любезны, дайте нам счет.

— Счет готов.

Как ни странно, мистер Абрамс не насчитал больше чем за те дни, что парочка прожила у него. Глаза его были полны обиды и решимости вести себя по справедливости посреди кипения этого скандала. Грейн сразу же вынул деньги и расплатился. Миссис Кац, стоявшая какое-то время сзади, секретничая с женщинами, подошла:

— Миссис Лурье, только не говорите мне, что вы съезжаете! 

— Да, мы съезжаем! — воинственно ответила Анна.

— Почему? Только не говорите мне, что вы убегаете из-за меня! Я приезжаю, встречаю знакомого человека и благодарю Бога за то, что мне будет с кем поговорить, и вдруг вы убегаете! В чем дело? Мы вам не нравимся, миссис Лурье? Мы для вас неподходящее общество? Это правда маленькая гостиница, приличная гостиница без жульничества. Гостиница для людей, состоящих в браке, а не для сладких парочек, но это не означает, что отсюда надо убегать. В конце концов, не каждый готов платить шестьдесят-семьдесят долларов в день. Моему мужу деньги достаются нелегким трудом, и я не хочу их разбазаривать ради удовольствия встретить пару снобов. Но конечно, старые люди это не молодые люди. Когда человек молод, романтичен, когда кровь бурлит, тогда хочется показать себя перед другими…

Грейн сразу же потерял терпение:

— Мадам, будьте так любезны, оставьте нас в покое.

Желтые глаза миссис Кац загорелись.

— Что вы вмешиваетесь, мистер Грейн?! Я разговариваю не с вами, а с миссис Лурье.

— Все эти разговоры излишни.

— Вы пока что не мой учитель, мистер Грейн. И вам незачем учить меня хорошим манерам.

— Миссис Кац, я не желаю с вами разговаривать, — отозвалась Анна. — Это вам ясно или нет?

— Ясно, ясно, еще как ясно. Я завтра напишу домой своему мужу и велю ему передать привет мистеру Лурье от его верной женушки. Если он пойдет в суд и потребует развода, все мы тут будем свидетелями того, как вы себя вели. Если я не ошибаюсь, у вас еще нет американского гражданства, и я сомневаюсь, что американский судья даст гражданство женщине такого рода. Мой муж не юрист, в отличие от мистера Лурье, но мне известен один случай, когда одну такую женщину депортировали из Америки назад, туда, откуда она приехала… Она до этого даже отсидела срок в тюрьме, или, может быть, это был Элис-Айленд. [130] Об этом сообщалось в газете…

— Делайте что хотите, только со мной не разговаривайте! — подняла голос Анна.

— Они много из себя воображают, эти refugees, [131] — воскликнул дантист из Филадельфии. — В Германии у Гитлера им было лучше. Дядя Сэм открыл для них ворота, потому что они жертвы фашизма, и что они сюда привезли?.. Они сами и есть первостатейные фашисты и антисемиты. В моем районе поселился один дантист из Берлина, так они даже в Судный день не ходят в синагогу. На Christmas [132] у него поставили самую большую елку, какую можно было достать в Филадельфии. К нему пришли за взносом на строительство общинного центра, и что он ответил, этот еке? [133] Что ему не подобает проводить время вместе с Ostjuden, [134] потому что у них нет хороших манер, и… он, этот курицын сын, к тому же обвиняет евреев из Польши в том, что Гитлер пришел в Германии к власти. И вообще он говорил такие слова, которых не постыдился бы сам Геббельс. Он поставил одной женщине вставную челюсть и…

В дверях появилась миссис Гомбинер.

Дантист из Филадельфии попытался продолжить свою речь и рассказать, как у этой женщины при первой же попытке что-то откусить сломалась эта вставная челюсть и она чуть не задохнулась, но никто его больше не слушал. Все повернулись к вошедшей. Среди этих разодетых людей она выглядела какой-то странно будничной и даже голой в своих красных брюках, закатанных до колен, и стоптанных домашних туфлях на босу ногу, с растрепанными волосами, в блузе, не достававшей до брюк и оставлявшей обнаженной полосу вокруг бедер. Спереди торчал бюст, сзади — объемистые ягодицы. Глаза миссис Гомбинер смотрели испытывающе, обиженно, мрачно. От нее несло яростью и жаждой мести, свойственной тем, кому не осталось больше ничего, кроме возможности разрушить радость ближнего. Она оперлась рукой о дверной косяк словно для того, чтобы стоять на ногах прочнее.

— Неудивительно, что отсюда убегают постояльцы! — сказала она хриплым голосом. — Здесь такой же noise, как на базаре.

Мистер Абрамс, уже протянувший руку, чтобы открыть сейф и вынуть драгоценности Анны, напрягся. Он взглянул на вошедшую искоса, с удивлением и гневом. Анна побелела. Она устремила на миссис Гомбинер испуганный взгляд. Она покачала головой как будто в знак отрицания, как будто не верила, что все это происходит на самом деле, а не является галлюцинацией. Грейн отступил на шаг.

— Кто вы такая? Чего вы хотите? — воскликнул мистер Абрамс.

— Never mind, [135] кто я такая! Раз уж в вашем отеле нет ни своего Swimmingpool, [136] ни своего entertainment, [137] ни даже собственного beach, [138] и постояльцам приходится топать через Street, рискуя быть раздавленными автомобилем, то почему вы не стараетесь, чтобы в вашем отеле было хотя бы немного тише, чтобы постояльцам не приходилось из него убегать? Тут же просто оглохнуть можно! Все, что вы умеете в этих отелях, это вытаскивать у людей деньги из карманов да загибать такие цены, что только миллионеры могут их оплатить. А раз ваш отельчик находится в uptown, [139] среди приличных отелей, то почему у вас тут такой писк и визг, как в дешевых ночлежках downtown или на Вашингтон-авеню, куда интеллигентному человеку и зайти нельзя? Из-за таких отелей, как ваш, better public [140] убегает на девяностые улицы, в мотели и вообще черт знает куда. А цены на real estate там от этого выросли, да так, что бунгало без ничего стоит там six thousand dollars [141] и даже больше. Спросите меня, мистер. Я не просто так говорю. Я сама занимаюсь бизнесом в сфере real estate. И I want to tell you, [142] что вы сами и такие, как вы, разрушаете бизнес в Майами…

Мистер Абрамс убрал руку от сейфа:

— Миссис, я не вмешиваюсь в ваш бизнес, а вы не вмешивайтесь в мой. Если у меня возникнет в вас нужда, я пошлю за вами и сделаю вас менеджером и…

— Миссис Гомбинер, сделайте одолжение и вернитесь в машину! — резко сказал Грейн.

— Я уйду тогда, когда захочу, а не тогда, когда вы мне скажете, мистер Грейн. И вы не должны быть таким снобом и таким чистоплюем. Эти молодчики берут отель, платят agent [143] несколько сотен долларов и хотят стать миллионерами за один сезон. Сюда приезжает plenty [144] больных людей, которым нужно немного солнечного света для поправки здоровья. И эти люди платят по двадцать и по тридцать долларов в день за какую-то дыру, которая не стоит и трех долларов. Никто бы не допустил тут существования таких slums, [145] если бы они не подмазали, где надо. You know what I mean, [146] такое место давно бы уже закрыли и…