Чтение онлайн

— Не будьте так пессимистичны. Есть еще где-то счастье.

— Попробуйте только протянуть за ним руку, и тогда все силы неба и земли закричат: «Нет!» Иногда мне кажется, что все человеческие институции построены с одной целью: чтобы люди не слишком предавались наслаждению. Человек боится счастья больше, чем смерти.

— В чем же этот страх?

— Он боится разозлить злых духов.

— О, вы просто так болтаете. Никогда не знаешь, кто серьезен, а кто шутит, — с упреком и одновременно с родственной нежностью сказала Анна. — Никто больше не верит в духов — ни в добрых, ни в злых.

— В добрых, может быть, и нет, а вот в злых — верят. Есть только один народ, не боящийся злых духов. Это американцы. Дядя Сэм — прописной рационалист, и это само по себе тайна.

— Погоди, злые духи еще не сказали своего последнего слова, — проговорил Станислав Лурье тяжело и хрипло.

— Да, правда. Вот ваше Лексингтон-авеню.

— Я могла бы так ехать всю ночь, — сказала Анна. В ее голосе звучали раздражение и непокорность. Станислав Лурье наполовину прокашлял, наполовину прорычал:

— Ну, если пан Грейн так любезен и ты на это готова, у вас это вполне может получиться, — он растягивал слова и как будто придавал им второй смысл. — Я лучше пойду спать. Я слишком стар для таких развлечений.

— У пана Грейна тоже есть жена и дети…

Грейн молча подъехал к дому. Вышел из машины и помог выйти Анне. Она подала ему свою маленькую руку в тонкой черной перчатке. Станислав Лурье вышел с другой стороны, и тогда машина на мгновение стала оградой между ним и этими двумя. Стоя посреди улицы, он попытался закурить сигарету. Ветер погасил спичку, и он чиркнул другой. Станислав Лурье затаился по ту сторону машины, подстерегая их, предоставляя им возможность, но никто из них ничего не сказал. Они только стояли рядом и молчали, как молчат люди, которые долго искали и наконец нашли друг друга. Грейн смотрел на нее сверху вниз, как взрослый на ребенка. Они снова стали теми, кем были когда-то: взрослый учитель и его маленькая ученица. Он, возможно, был единственным человеком здесь, в Америке, который когда-то знал ее мать. Спустя короткое время Станислав Лурье поднялся на тротуар. Он протоптал себе через снег дорожку и вышел из-за машины медленно, с выражением глубокой задумчивости на лице — как у человека, который видит, понимает и молчит о чем-то таком, о чем другие не знают. Он шел, широко расставляя ноги, шел с нелепым видом, который могут позволить себе только те, кому нет нужды прилагать усилия, чтобы кому-то понравиться. В его сигарете тлела одна-единственная искра.

— Ну, спасибо, что подвезли. Может быть, хотите к нам зайти? — Он говорил это как бы от глубины души и даже с сердечностью в голосе, словно сразу победил все свои человеческие слабости. — Сварим кофе. Что за трагедия, если не поспать одну ночь? Я все равно не сплю.

— А что же вы делаете целую ночь напролет?

— Думаю.

— О чем вы думаете?

— О замученных женщинах, о сожженных детях. Я не говорю о моральной стороне того, что случилось. Я не настолько наивен. Меня просто интересует психология: о чем думали люди, засовывая ребенка в печь?.. Они ведь обязательно должны были при этом о чем-то думать и даже находить себе какое-то оправдание. Но о чем же они думали? И что рассказывали потом женам, невестам, родителям? Представьте, муж приходит к своей жене и детям и говорит: «Я сегодня сжег пятьдесят младенцев»… А что ему отвечает на это жена? И о чем думает такой тип, когда кладет голову на подушку?.. Я просто хочу знать, как работает мозг у таких исчадий ада…

— Ну вот, сплошная трагедия… Да разве кто-нибудь захочет зайти к нам после подобных речей? — говорила Анна. — Каждый знает, что произошло в Европе, и не надо все время сыпать соль на раны…

— А? Хорошо, я не буду об этом. Пан Грейн меня спросил, я ему ответил… Прошу, заходите. Уверяю вас, я говорю это совершенно серьезно. Еще не так поздно, а если даже поздно, что с того? С философской точки зрения нет таких вещей, как рано и поздно…

— Да, Грейн, заходите, — перебила мужа Анна. — В такую чудесную ночь не хочется спать. Даже если я лягу, то не сомкну глаз.

И она бросила на Грейна полуумоляющий, полунамекающий взгляд. Грейну показалось, что ее глаза говорят: «Ты не должен его бояться. Он знает все наши тайны. Он знает и согласен…» Грейн еще какое-то время колебался и пытался спорить, но Станислав Лурье взял его за рукав и потянул за собой. Грейн вошел в вестибюль. Он сам не знал почему, но это помещение с темными стенами, бронзовыми фонарями и двумя вазами (или урнами) на столе красного дерева напомнило ему зал прощаний на кладбище. Ночная задумчивость разлеглась в этом зале. Молчание этого общественного помещения, опустевшего после целого дня суеты и беготни и оставшегося наедине с самим собой. Грейн отдавал себе отчет, что совершает ошибку этим поздним визитом, но он уже не мог что-то изменить. Они с Анной вошли в то состояние, когда теряют инициативу и вещи начинают происходить сами собой или направляются кем-то другим.

Год или даже больше он флиртовал с Анной в манере, ни к чему не обязывающей, ничего не обещающей. Это был флирт того сорта, который он называл: «Отпускай хлеб свой по водам». [34] Он не предпринимал усилий, чтобы встретиться с ней. Он редко звонил ей по телефону. Он говорил ей слова (в доме ее отца), и сам толком не понимал, что говорит. В нем все еще жило отношение учителя к ученице. Он не имел обыкновения подыскивать слова, мог болтать что угодно и быть уверенным, что она сама вложит смысл в каждое его слово. Доктор Марголин был прав, говоря, что любовь построена на телепатии. Роман между ним и Анной разворачивался в мыслях. Он думал о ней, и были все признаки того, что она тоже думает о нем. Каждый раз, когда он ее встречал, между ними как будто возникала тайна, и они отдалялись друг от друга — словно их разделяла стена. Она смотрела ему в глаза с нескрываемым желанием и мольбой. С ее уст срывались слова, выдававшие ее чувства. Игривость переходила в раздражение, в депрессию. Станислав Лурье, долго притворявшийся, что он ничего не знает, начал делать по этому поводу замечания. Муж и жена начали ссориться из-за него. Они уже вели между собой в спальне бестолковые разговоры, какие семейные пары ведут в подобных случаях. А теперь он, Грейн, ни с того ни с сего наносит им визит посреди ночи. В лифте Грейн снял шляпу, но Станислав Лурье остался в своей плюшевой шапке. Он вынул из заднего кармана ключ. Его желтые глаза улыбались улыбкой человека, делающего нечто назло самому себе. Лицо Анны выглядело по-мальчишески серьезным и даже ожесточенным, как будто уступка, сделанная Станиславом Лурье, ставила ее в неудобное положение и она опасалась, что он готовит ей ловушку. Все трое не говорили ни слова — такое молчание обычно повисает, когда кто-то совершает поступок против собственной воли, как будто силы, определяющие поступки человека, проявили свою обычно скрываемую власть…

Станислав Лурье открыл дверь квартиры и включил свет в коридоре. Анна проводила Грейна в гостиную. Как отличалась она от гостиной Бориса Маковера! Все здесь было светлым и современным. Ковер бежевого цвета протянулся от стены до стены. На стенах светлые обои. Встроенные книжные полки. Сами книги — в красочных обложках. Стулья, диван, журнальный столик — все приспособлено для удобства гостей, которые курят, пьют и не обязательно сидят на том месте, куда их усадили. На стенах висело несколько картин и рисунков, купленных Станиславом Лурье в Гаване и Нью-Йорке — смесь символизма, экспрессионизма и всяких других «измов». Например, фигура наполовину мужская, наполовину женская, современная редакция античного гермафродита. Даже лампы здесь служили не просто для того, чтобы освещать помещение, а еще для создания светового эффекта, как будто эта комната была сценой, а муж и жена — актерами… Станислав Лурье возился с чем-то в коридоре. Анна пошла на кухню сварить кофе. Грейн опустил голову, прикрыл глаза: «Господи, зачем я шляюсь по ночам?! Что я хочу от этой семейной пары? Зачем я врываюсь в чужую жизнь?» Он вдруг вспомнил слова Станислава Лурье о ребенке, которого засовывают в печь. Это были не просто слова. Это произошло с его женой и детьми. На Грейна напал ужас. Неужели он хочет увести жену у человека, который такое пережил?! Он в самом деле так низко пал?

Вошел Станислав Лурье:

— Ну, устраивайтесь поудобнее. Сейчас будет кофе. Мой тесть утверждает, что спать — это лишнее, и я начинаю с ним соглашаться. То есть спать вообще-то хорошо, но слишком уж хорошо. С какой стати человек должен иметь возможность освободиться от жизни на семь или восемь часов? Если уже страдать, то надо страдать все двадцать четыре часа в сутки.

— Что касается меня, то я во сне страдаю больше, чем наяву. У меня отвратительные сны, — сказал Грейн.

— У вас тоже? Стоит мне закрыть глаза, я оказываюсь в бункере. Немцы хотят меня выкурить. Я просыпаюсь с криком, и жене приходится меня успокаивать. А что снится вам?

— Я всегда растерян, зажат в тиски. Сновидец подобен великому писателю. У него нет недостатка в темах. Каждую ночь он находит что-то новое, но главный мотив всегда остается одним и тем же: я в тисках.

— Это, должно быть, в вашем подсознании.

— Не надо спускаться до уровня подсознания. Жизнь современного человека — это тиски.

— Почему именно современного человека? Я не считаю, что тут есть какая-то разница. Нацисты были три тысячи лет назад и шесть тысяч лет назад. Они только назывались по-другому. И большевики тоже были. Что представлял собой Чингисхан? Мой тесть пытается меня убедить, что современный человек — это расколотая личность, а прежние люди были целостными. Но что значит — «целостные»? Как человек мог быть целостным?

— Он был целостным потому, что был готов на что-то решиться.

— Что вы под этим подразумеваете? Это просто парадокс.

— Приведу вам пример: наши отцы и деды знали, что нельзя желать жены ближнего, и они не желали. А если даже желали, то подавляли в себе это желание, никак его не проявляли, не давали ему, если так можно выразиться, физического проявления. И оно понемногу иссякало. Современный же человек может иметь все доказательства того, что не следует совершать какого-то определенного поступка, и все равно его совершит. Я знаю это по собственному опыту, — сказал Грейн, потрясенный собственными словами. У него было странное чувство, будто он не только проиллюстрировал свою мысль, но и привел пример того, как выглядит его растерянность во сне. Он раскрыл свой сон. Более того — отнял у сна возможность присниться, потому что бодрствовал в то время, когда должен был спать. Но сон взял свое наяву. Станислав Лурье посмотрел на него из-под густых бровей печально и растерянно.